История программы «Фольклорные игры в детском саду» довольно необычна. Сама программа возникла вовсе не как средство антитеррористической подготовки. Анна Теплова, Владимир Чернушевич и их коллеги много лет занимались традиционной игрой, её передачей современным детям, социально-коммуникативным развитием и возможностями использования игровой практики для развития дошкольников.
За этой работой стоит собственная теоретическая линия. Авторы рассматривают народную игру как особую культурную форму: ребёнок добровольно входит в неё, но, войдя, принимает достаточно строгие правила. При этом внутри правил остаётся место инициативе, взаимодействию с другими участниками, импровизации. В одной из более поздних работ игра прямо определяется как свободная и добровольная активность, ценная для участников самим своим процессом.
См., например: А. Б. Теплова, В. А. Чернушевич. «Аксиологический и методологический анализ народных игр».
В таком понимании народная игра действительно может вносить вклад в развитие произвольной регуляции поведения. Ребёнку приходится удерживать правило, тормозить непосредственны желания, ждать подходящего момента, быстро перестраивать действие, учитывать поведение других участников.
Сама идея, разумеется, далеко не новая. Ещё Жан Пиаже в книге «Моральное суждение ребёнка» начинал исследование отношения ребёнка к правилу именно с детских игр. Для него существенно было различие между правилом как внешним требованием авторитета и постепенно возникающим более автономным отношением к правилу, основанным на кооперации, взаимности и понимании его смысла.
Поэтому если программа фольклорных игр рассматривается как один из способов развития способности ребёнка регулировать собственное поведение, в этом нет ничего неожиданного.
Неожиданность начинается позже.
В 2025 году Минпросвещения России инициирует всероссийский проект по внедрению и апробации уже существовавшей программы «Фольклорные игры в детском саду» в новом качестве — как средства подготовки дошкольников к действиям при террористической опасности.
Логику такого перехода понять можно. Если ребёнок имеет опыт эмоционально насыщенного совместного действия, в котором необходимо слышать правило, сдерживать непосредственную реакцию и координировать своё поведение с другими людьми, можно предположить, что эти способности окажутся полезны и в чрезвычайной ситуации.
Но здесь появляется следующий вопрос: почему именно фольклорная игра должна становиться специальным средством такой подготовки?
Если желаемый результат состоит в том, чтобы ребёнок в реальной ситуации сумел прекратить текущее действие, обратить внимание на существенный сигнал, сумел не растеряться, включиться в действия группы и изменить своё поведение в соответствии с обстоятельствами, то ближайший источник такого опыта находится, вероятно, совсем рядом.
Это обычная повседневная жизнь детского сада.
Закончилась прогулка — нужно прекратить собственное занятие и вместе со всеми войти в помещение. Настало время обеда — изменить своё поведение в соответствии с общим порядком. Группа переходит из одного помещения в другое — необходимо учитывать других детей и действия взрослого. Что-то пошло не так — привычный способ приходится менять. Нужно помочь другому, подождать, обратиться за помощью, заметить изменение ситуации.
Здесь всё происходит не «понарошку». Это реальная совместная жизнь с реальными людьми и реальными последствиями.
Поэтому повседневно-бытовую жизнь детского сада, вероятно, тоже стоит рассматривать как самостоятельную культурную практику. В ней ребёнок постепенно становится участником реально организованной совместной жизни.
Можно даже посмотреть, умеет ли группа детей вообще:
- прекратить увлекательное занятие по общему сигналу;
- быстро собраться вокруг взрослого;
- спокойно перейти из одного пространства в другое;
- не разбегаться и учитывать действия остальных;
- удерживать общий порядок без постоянных индивидуальных напоминаний;
- обратиться за помощью, если что-то непонятно или произошло неожиданное;
- перестроить собственное действие, когда изменилась ситуация.
Всё это нужно ребёнку каждый день и будет необходимо ему в чрезвычайной ситуации.
Разумеется, повседневная жизнь не является единственным источником такой способности.
Игра с правилами вносит свой вклад: ребёнок учится регулировать действие правилом, тормозить непосредственное побуждение, ждать и координировать действия с другими.
Продуктивная деятельность дополняет коплекс способностей с другой стороны. Здесь приходится удерживать замысел и цель, сталкиваться с сопротивлением материала, обнаруживать, что первоначальный способ не работает, искать другой и всё-таки доводить действие до результата.
Художественная литература даёт ребёнку модели человеческого поведения в разных ситуациях. Он может видеть поступки людей, их намерения и последствия принятых решений, представлять ситуации, в которые сам ещё никогда не бывалл.
В результате речь, вероятно, идёт о способности гораздо более широкой, чем дисциплинированность или послушание взрослому.
Это способность осмысленно регулировать собственное поведение в реальной ситуации, опираясь на понимание обстоятельств, известные правила и действия других людей.
Взрослый для дошкольника остаётся важнейшим ориентиром, особенно в опасной ситуации. Но сводить желательный результат к послушанию взрослому тоже было бы странно. Взрослый может ошибиться, растеряться, заниматься другим ребёнком или просто не оказаться рядом.
Фольклорная игра вполне может участвовать в развитии такой способности. Но она является лишь одной из культурных практик, каждая из которых вносит в неё что-то своё.
Поэтому особенно интересен не вопрос о том, полезны ли народные игры. Скорее всего, полезны. Интереснее другое: каким образом хорошая, давно разрабатываемая исследовательская тема вдруг превращается в специальную технологию решения совершенно новой внешней задачи?
Когда меняется функция исследовательского предмета
Теплова и её коллеги много лет занимались вполне определённым предметом: традиционной детской игрой, правилами, взаимодействием детей, передачей игровой культуры. У этого предмета была собственная логика и собственная исследовательская история. В работах 2020–2021 годов фольклорная игра рассматривается прежде всего как средство социально-коммуникативного развития, инкультурации и профилактической работы.
Затем появляется новая практическая задача — подготовка дошкольников к действиям при террористической угрозе. И тот же исследовательский предмет начинает описываться уже через его пригодность для решения этой задачи.
Есть разница между практическим применением научного знания и переопределением предмета исследования под внешний заказ.
В первом случае некоторое свойство явления уже установлено, после чего проверяется, действительно ли оно может быть полезно в другой ситуации. Во втором сначала существует задача, которую необходимо решить, а затем исследовательский предмет начинает заново интерпретироваться через ту функцию, которую он способен выполнить для этой задачи.
Такое явление можно назвать инструментализацией исследовательского предмета.
И этот порядок нам уже знаком. В «Орлятах» и «Добрых играх» сначала формулируется требуемая воспитательная задача, а затем под неё подбираются темы, разговоры, игры, продуктивная деятельность и другие формы работы. В случае фольклорных игр ситуация несколько иная: здесь сама культурная практика возникла раньше и была предметом самостоятельного исследования, но затем получила новую внешнюю функцию.
Это не требует предположений о мотивах конкретных исследователей. Научная работа существует внутри институтов, государственных заданий, финансирования и меняющихся общественных приоритетов. Намного интереснее посмотреть, что при этом происходит с самим предметом исследования.
Опасность возникает не тогда, когда наука оказывается полезной государству, а тогда, когда текущая государственная задача начинает определять, что именно наука должна увидеть в собственном предмете.
Именно поэтому, наверное, не стоит доказывать, что фольклорная игра «не помогает при терроризме». Вполне возможно, что определённый перенос действительно существует.
Гораздо интереснее другой вопрос: почему из множества культурных практик, вместе формирующих способность человека осмысленно действовать в реальной ситуации, одна практика вдруг выделяется и получает статус специального средства решения внешней задачи?
Игра может развивать ребёнка, не становясь технологией всего на свете.
Иногда игре вполне достаточно оставаться игрой.