Глава 3. Кооперация и развитие понятия справедливости[1]
Изучение правил игры привело нас к гипотезе, что существует два типа уважения и, следовательно, два типа морали — мораль принуждения, или гетерономия, и мораль сотрудничества, или самостоятельности. Некоторые аспекты первого типа мы рассмотрели в предыдущей главе. Перейдем теперь ко второму. К сожалению, этот второй тип представляет большие трудности для изучения. Ведь если первый тип может быть сформулирован в правилах, исходя из которых и ведется опрос, то второй приходится искать главным образом в сокровенных движениях сознания или в таких формах социального поведения, которые трудно точно определить в разговоре с ребенком. Изучая общественную игру детей с 10 до 12 лет (гл. 1), мы выделили как бы юридический аспект этого типа морали. Теперь перед нами стоит более глубокая задача — проникнуть в самосознание ребенка. Но именно здесь и возникают трудности.
Однако, если от опроса ускользает аффективный аспект сотрудничества и обоюдности, то у нас имеется понятие, несомненно, наиболее рациональное из всех моральных понятий, вытекающее непосредственно из сотрудничества. Это понятие справедливости, психологический анализ которого может быть проведен без особых трудностей. Именно на нем мы и сосредоточим наше внимание.
Вывод, к которому мы придем в конечном итоге, состоит в том, что чувство справедливости (оно, естественно, может быть усилено предписаниями и практическим примером взрослого) в основном независимо от этих влияний, и для своего развития нуждается только во взаимном уважении и солидарности между детьми. И нередко именно вопреки, а не благодаря влиянию взрослого устанавливаются в детском сознании понятия справедливого и несправедливого.
В отличие от таких правил, как например, требование не лгать (внушенных сначала окружением и долгое время непонятных для ребенка), правило справедливости — нечто вроде имманентного условия или закона равновесия социальных отношений; поэтому мы увидим, как оно выявляется почти во всей своей автономности по мере того, как возрастает солидарность между детьми.
Именно эти обстоятельства и заставляют нас дополнить настоящую главу изучением вопроса, непосредственно к понятию справедливости не относящегося, — вопроса детской солидарности и конфликтов этой солидарности со взрослым авторитетом в случае доноса. Анализ этот даст нам возможность определить, с какого возраста солидарность становится фактической, и мы увидим, что именно с этого возраста эгалитарное понятие справедливости устанавливается настолько прочно, что одерживает верх над взрослым авторитетом.
Наконец, само собой разумеется, что к изучению понятия справедливости следует присоединить хотя бы суммарный анализ суждений детей относительно санкций. С дистрибутивной справедливостью (правосудием), которая определяется равенством, общепризнанные представления всегда связывали ретрибутивную
справедливость, которая определяется пропорциональностью между проступком и санкцией. Хотя этот второй аспект понятия справедливости не так тесно связан с проблемой сотрудничества, тем не менее, естественно, важно проанализировать также и его. С него мы начнем, чтобы уже не нужно было возвращаться к этому в дальнейшем. Итак, мы будем придерживаться следующего плана: сначала мы изучим проблему наказаний, затем проблему коллективной ответственности и проблему так называемой «имманентной» справедливости (так как санкции предполагаются вытекающими из природы вещей). Затем, в качестве перехода, мы проанализируем конфликты между ретрибутивной справедливостью и справедливостью дистрибутивной и после этого приступим к анализу отношений между дистрибутивной справедливостью и авторитетом (и между детской солидарностью и авторитетом), затем перейдем к изучению справедливости в отношениях между детьми и, наконец, попытаемся подвести итоги, дав общий анализ взаимоотношения справедливости и сотрудничества
[1] В сотрудничестве с м-ль М. Рамбер, Н. Бэшле и М. Бельдвег.
§ 1. Проблема санкции и ретрибутивная справедливость
Существуют два различных понятия о справедливости правосудия. С одной стороны, санкция несправедлива, если она карает невиновного, вознаграждает виноватого или вообще непропорциональна заслуге или вине. С другой стороны, санкция несправедлива, когда она отдает предпочтение одним в ущерб другим. В этом втором значении идея справедливого правосудия в сущности основана на идее равенства.
В первом же значении понятие справедливого правосудия неотделимо от понятия санкции и определяется соотношением между поступками и воздаянием за них.
Начнем с изучения первого из этих понятий, поскольку именно оно более непосредственным образом связано с принуждением со стороны взрослых и теми проблемами, которые мы анализировали в предыдущей главе. К тому же из двух указанных понятий справедливого правосудия оно является первичным (если понимать под первичным не первое во временной последовательности, но просто более насыщенное теми элементами, которые будут устранены в ходе умственного развития). В самом деле, в некоторых понятиях воздаяния (retribution) имеет место фактор трансцендентности и повиновения, который мораль самостоятельности стремится устранить. Проблема во всяком случае состоит в том, чтобы понять, развиваются ли оба понятия справедливости параллельно, или же второе понятие имеет тенденцию доминировать над первым.
Но само собой разумеется, что любой опрос относительно наказания наталкивается на весьма значительные технические трудности, так как в таком случае ребенок скорее склонен давать опрашивавшему его взрослому небольшой урок обычной семейной морали, чем передавать свое сокровенное чувство (которое, к тому же, он в повседневной жизни формулирует чрезвычайно редко и которое, быть может, вообще не поддается выражению). Поэтому мы пытались подойти к этой проблеме окольным путем.
Чтобы определить, до какого момента дети считают санкции справедливыми, мы разделили решение этой проблемы на этапы. Во-первых, не подвергая сомнению обоснованность самого понятия возмездия, можно применить к ребенку различные типы санкций и выяснить, какая из них самая справедливая. Таким путем возникает возможность противопоставить исключительную санкцию, являющуюся настоящей санкцией для тех, кто верит в примат справедливости воздаяния и санкции взаимности, проистекающей из идеи равенства[1]. Реакции ребенка на такие проблемы весьма поучительны с точки зрения эволюции понятия воздаяния. Во-вторых, когда уже достигнута ясность по этому вопросу, можно попытаться определить, считает ли ребенок санкцию справедливой и эффективной. С этой целью просим его сравнивать попарно истории, в которых дети наказаны, и истории, в которых родители довольствуются тем, что упрекают своих детей и объясняют им значение их поступков. Рассказав эти истории, следует спросить у субъекта, какие из этих детей будут более склонны к возобновлению проступка — те, которые явились объектом санкции, или те, которые наказаны не были.
Когда выяснены все эти моменты, тогда и только тогда можно начинать с ребенком разговор в более широких рамках, подводя его к таким общим вопросам, как причина наказаний, обоснованность воздаяния и т. п. Этот разговор, который остался бы лишь в вербальном плане, если бы мы с него начали, можно поддерживать, не отрываясь от конкретной почвы, в той мере, в какой экспериментатор сумеет руководствоваться суждениями, высказанными ребенком по поводу предыдущих историй.
Результаты, к которым мы придем, в нескольких словах следующие. Мы находим два типа реакции по отношению к санкции. Для одних детей санкция справедлива и необходима, причем тем более справедлива, чем более строга; и она эффективна — в том смысле, что ребенок, надлежащим образом наказанный, будет лучше, чем другой, выполнять свой долг. Для других детей искупление не составляет моральной необходимости, а среди возможных санкций справедливыми являются либо те санкции, которые требуют восстановления исходной ситуации и заставляют виновного взять на себя последствия своего проступка, либо те, сущность которых — в обращении к простой взаимности. За пределами этих неискупительных санкций наказание как таковое, с точки зрения этих детей, бесполезно: простой упрек и объяснение приносят лучшие результаты, чем наказание. В среднем можно говорить, что второй вид реакций наблюдается скорее у детей более старшего возраста, а первый — скорее у малышей. Но это не значит, что первый вид реакций не существует в любом возрасте, включая даже взрослых, поскольку ему благоприятствуют некоторые виды как семейных, так и социальных отношений.
Назовем вопросы, которыми мы пользовались в отношении различных типов санкций. Начинали мы с того, что спрашивали субъекта: «Все ли наказания, которые применяются к детям, одинаково справедливы, или же есть такие наказания, которые менее справедливы, чем другие?» Ребенок, как правило, придерживается этого последнего мнения. После того, как он ответил, продолжаем: «Совсем не так легко догадаться, какие наказания надо применять к детям, чтобы это было совершенно справедливо. Многие папы и учителя не знают, как это делать. Поэтому я решил спросить у самих детей — у тебя и твоих товарищей. Я расскажу тебе сейчас о проступках, совершенных маленькими детьми, а ты мне скажешь, как, по-твоему, их надо было наказать» . После этого мы рассказываем начало истории, где говорится о совершенном проступке. Ребенок придумывает наказание, которое мы берем на заметку, после чего продолжаем: «Да, это, может быть, подошло бы. Но папа об этом не подумал. Он подумал о трех наказаниях и задал вопрос, какое же из них будет самым справедливым. Я сейчас тебе о них расскажу, и ты выбери сам». Когда ребенок выбрал наказание, которое кажется ему лучшим, нужно спросить его, почему именно это наказание, по его мнению, самое справедливое. Затем следует спросить его, какое из этих наказаний самое строгое (или самое суровое, или самое неприятное, следуя терминологии ребенка), чтобы убедиться, оценивает ли ребенок наказание в соответствии с его строгостью или же следуя другому критерию воздаяния. Вот эти истории.
История 1. Маленький мальчик играет у себя в комнате. Мама просит его сходить за хлебом к обеду, потому что дома не осталось хлеба. Но вместо того, чтобы сразу же пойти, мальчик отвечает, что ему не хочется, что он пойдет через некоторое время, и т. п. Проходит час, а он еще не ушел. Наступает время обеда, и на столе нет хлеба. Папа недоволен и думает, как бы наказать мальчика, чтобы это было справедливей всего. Он думает о трех наказаниях. Первое — это запретить мальчику идти завтра кататься на карусели. Ведь завтра как раз праздник и малыш должен был идти развлекаться на карусели. Э-э! Раз он не захотел идти за хлебом, не пойдет завтра на ярмарку. Второе наказание, о котором подумал отец — это не дать мальчику хлеба. В шкафу осталось немного со вчерашнего дня, но на всех его не хватит, так как малыш не пошел за новым, поэтому хлеб съедят родители. Мальчику, таким образом, почти нечего будет есть за обедом. Третье наказание, о котором подумал отец,— это сделать мальчику то же самое, что сделал он, сказав ему: «Ты не захотел оказать услугу матери. Ну что ж! Наказывать тебя я не буду, но когда попросишь об услуге ты, я тебе ее не окажу, и ты увидишь, как это плохо, когда друг другу не оказывают услуг». Мальчик подумал про себя, что на этот раз все обошлось хорошо. Но несколько дней спустя ему понадобилась игрушка, которая лежала очень высоко в шкафу. Он пытается до нее дотянуться, но он слишком мал. Он влезает на стул, но она все же слишком высоко. Тогда он идет за отцом и просит помочь ему. Но отец отвечает: «Старина! Да ты забыл, что я тебе сказал! Ты не хотел оказать услугу своей маме — нет и у меня желания оказывать тебе ее. Когда будешь оказывать услуги ты, охотно буду помогать тебе и я, но не раньше». Какое из этих трех наказаний самое справедливое?
История 2. Мальчик не приготовил задачку, которую ему задали в школе. На следующий день он сказал учительнице, что не выполнил задание, потому что был болен. Но так как у него были розовые щеки, учительница поняла, что это ложь, и рассказала его родителям. Тогда отец решил наказать мальчика. Но он колебался между тремя наказаниями. Первое: переписать пятьдесят раз стихотворение. Второе: сказать мальчику: «Ты говоришь, что болен. Ну что же! Мы о тебе позаботимся. Ты сейчас ляжешь на целый день в кровать и мы дадим тебе лекарство, чтобы тебя вылечить». Третье наказание: «Ты соврал. Я не хочу в таком случае больше тебе верить. И если ты даже будешь говорить правду, я уже не смогу тебе доверять». На следующий день мальчик получил в школе хорошую отметку. А когда он получает хорошую отметку, папа всегда дает ему два су для копилки. Но на этот раз, когда мальчик рассказывает, что получил хорошую отметку, папа ему отвечает: «Старина, может быть, это и правда, но так как ты соврал вчера, я не могу больше тебе верить. Я не дам тебе сегодня денег, потому что не знаю, правда ли то, что ты мне говоришь. Вот когда ты в течение нескольких дней не будешь говорить неправды, я снова смогу верить, что все идет как следует». Какое из этих трех наказаний самое справедливое?
История 3. Как-то раз после обеда мальчик играл у себя в комнате. Папа просил его не играть в мяч, чтобы не разбить стекла. Едва папа вышел, мальчик достал из шкафа большой мяч и принялся играть… Но вот — трах! — мяч попал в стекло и полностью его выбил. Когда папа вернулся и увидел, что произошло, он подумал о трех наказаниях: 1) оставить стекло разбитым на несколько дней (и тогда, поскольку была зима, мальчик не смог бы играть в своей комнате); 2) заставить его заплатить; 3) лишить его на неделю всех его игрушек.
История 4. Мальчик сломал игрушку, принадлежавшую его маленькому брату. Что делать? 1. Потребовать, чтобы он отдал брату одну из своих собственных игрушек? 2. Починить ее на свои деньги? 3. Лишить его всех игрушек на неделю?
История 5. Мальчик, играя в мяч в коридоре (что было запрещено) опрокинул и разбил горшок с цветком. Как его наказать? 1. Пойти в лес за новым растением и посадить его? 2. Побить его? 3. Сломать нарочно одну из его игрушек?
История 6. Мальчик часто рассматривает книжку с картинками, принадлежащую его отцу. Как-то раз, вместо того, чтобы обращаться с ней осторожно, он испачкал несколько страниц. Что сделать отцу? 1. Не пустить его вечером в кино? 2. Не давать ему больше своей книги? 3. Не соблюдать больше осторожности в обращении с его собственным альбомом марок, который мальчик часто дает ему посмотреть?
История 7. Умер предводитель разбойничьей банды. На этот пост было выдвинуто два кандидата — Шарль и Леон. Выбрали Шарля. Тогда разъяренный Леон донес на него анонимным письмом в полицию, будто бы он виновник кражи, которую на самом деле совершила вся банда. Он указал, где и когда можно найти Шарля, и Шарль был арестован. Разбойники решили наказать Леона. Как это сделать? 1. Не давать ему денег в течении месяца? 2. Исключить его из банды? 3. Обвинить также и его в воровстве при помощи анонимного письма?
Само собой разумеется, что каждому ребенку не ставят всего комплекса этих вопросов, а ограничиваются частью. Равным образом сразу же следует отметить, что истории эти весьма наивны, и в жизни многие из санкций, предлагаемых в них, были применены совершенно по-другому. Но основное в ходе опросов — это схематизировать рассказы, которые должны побудить ребенка выбрать соответствующую оценку, и выделить, таким образом, типы санкций, в основе которых лежат совершенно различные принципы. Именно вокруг принципа, а отнюдь не вокруг разновидностей его применения, и следует вести разговор с субъектом.
По нашему мнению, санкции, описанные в этих историях (точно так же, как и вообще любые санкции), могут быть классифицированы согласно двум совершенно различным принципам. Всякий поступок, расцениваемый данной социальной группой как содержащий вину, состоит в нарушении правил, признанных группой, следовательно, в своего рода разрыве самой социальной связи. Санкция, как это хорошо показал Дюркгейм, состоит, следовательно, в восстановлении прежнего положения, в восстановлении социальной связи и авторитета правил. Но так как мы признали, что существует два типа правил, соответствующих двум основным типам социальных отношений, следует ожидать, что мы встретим в области ретрибутивной справедливости два разных типа реакций и два разных типа санкций.
Во-первых, есть санкции, которые, как нам кажется, обнаруживают глубокую внутреннюю связь с принуждением и правилом авторитета и которые мы будем называть искупительными санкциями. В самом деле, имеется правило, которое внесено в сознание индивидуума извне и которое этот индивид нарушает: даже независимо от порывов возмущения и гнева, которые возникают в группе или у носителей авторитета и которые неизбежно обрушиваются на виновного, единственное средство восстановить прежний порядок вещей — это привести индивида к повиновению посредством достаточно внушительного принуждения и сделать порицание чувствительным, сопроводив его болезненным наказанием. Искупительная санкция имеет, таким образом, «произвольный» характер (в том смысле, какой придают этому слову лингвисты, чтобы сказать, что выбор знака произволен по отношению к обозначенной вещи), то есть между содержанием санкции и природой поступка, эту санкцию вызвавшего, нет никакой связи. Когда речь идет об искупительной санкции, не имеет особого значения, подвергнут ли виновного во лжи телесному наказанию, лишат его игрушек или же принудят к тяжелой школьной работе: единственно необходимое условие сводится к тому, чтобы между наложенным наказанием и тяжестью совершенного проступка была соблюдена пропорциональность.
Во-вторых, существуют санкции, которые внутренне согласованы с кооперацией и правилами равенства и которые мы будем называть санкциями «обоюдности». Действительно, существует правило, которое ребенок принимает без какого бы то ни было внешнего давления, то есть такое правило, в отношении которого он понимает, что оно связывает его с ему подобным связью обоюдности (например, не лгать, потому что ложь делает невозможным взаимное доверие, и т. п.). Если такое правило нарушено, то для того, чтобы восстановить статус кво, совершенно нет необходимости в болезненном наказании, которое внесло бы, таким образом, извне уважение к закону: достаточно, чтобы вызванное виновным нарушение социальной связи заставило его почувствовать результаты такого нарушения; иными словами, достаточно дать почувствовать обоюдность и взаимность. Правило не является больше, как на предшествовавшем этапе, такой реальностью, которая внесена извне и которую, следовательно, индивид мог бы обойти: оно с необходимостью составляет теперь глубинное соотношение между индивидом и окружающими, и поэтому достаточно выявить последствия нарушения этого правила, чтобы индивид почувствовал себя изолированным и сам захотел восстановления нормальных отношений. Следовательно, чтобы высказать порицание, нет больше необходимости сопровождать его болезненным наказанием: оно обретает свое значение в той мере, в какой санкции обоюдности приводят виновного к пониманию значения его вины[2]. В противоположность искупительным санкциям, санкции обоюдности, таким образом, обязательно оказываются «мотивированными» (применяя терминологию лингвистов), то есть имеется связь между содержанием проступка и природой наказания, не говоря уже о пропорциональности между тяжестью этого проступка и суровостью налагаемого за него наказания. Поэтому естественно, что, в зависимости от возможных проступков, можно выделить определенное количество разновидностей этих санкций «обоюдности» — разновидностей, более или менее соответствующих природе предосудительного поступка.
Чтобы классифицировать эти разновидности, вернемся к нашим историям.
Прежде всего можно без труда определить те санкции, которые мы относим к разряду искупительных: не пускать на карусель или в кино (история 1 и 6), заставить 50 раз переписать стихотворение (история 2), лишить ребенка игрушек (истории 3 и 4), побить его (история 5) или наложить на виновного штраф (история 7).
Но само собой разумеется, что все зависит от того, в каком духе применяется санкция, поскольку всякая санкция (даже из числа остальных наказаний, предусмотренных в наших историях) может принять искупительный характер. Часто ребенок выбирает санкцию «обоюдности» , руководствуясь совсем иными принципами, чем принцип обоюдности, и когда его спрашивают о причинах выбора, он отвечает, что такое наказание строже (тогда сразу же становится очевидным, что в данном случае речь идет об искупительной санкции).
Что касается санкций «обоюдности», их можно классифицировать следующим образом, переходя от более строгих к менее строгим.
Прежде всего применяется такое наказание, как временное или окончательное исключение из самой социальной группы (история 7). Это наказание, которое дети часто практикуют между собой, когда, например, отказываются играть с неисправимым жуликом. Это наказание применяют и взрослые по отношению к ребенку, когда отказывают ему в игре или прогулке, во время которых, как показал опыт, он не умел себя вести: социальная связь на время разорвана.
Во-вторых, в отдельную группу можно объединить санкции, апеллирующие к прямым материальным последствиям поступков: за отказ сходить за хлебом не дать его к обеду, когда его недостаточно для всех (история 1), уложить в кровать за то, что притворился больным (история 2), оставить комнату холодной за разбитое стекло (история 3). Это тот род санкций, о котором мечтали Руссо, Спенсер и многие другие, считая, что можно воспитать ребенка путем одного естественного опыта. Правда, как это хорошо показал Дюркгейм, «естественное» последствие плохого поступка является обязательно последствием социальным: социальная сторона — это то порицание, которое он вызывает. Но Дюркгейм полагал, что порицание, чтобы быть эффективным, должно сопровождаться искупительной санкцией, а между тем для этого часто вполне достаточно непосредственного и материального последствия самих поступков. Важно только, чтобы виновный понял, что это последствие, каким бы «естественным» оно ни было, получает оценку со стороны социальной группы. Вот почему мы относим этот вид санкций к классу санкций «обоюдности». Когда ребенок из истории 1 не получил хлеба за обедом, а ребенок из истории 3 остался без стекла в комнате, поскольку первый поленился сходить за хлебом, а второй разбил окно,— практически это сводится к тому, что их родители отказались восстановить статус кво и ответили на небрежность виновных тем, что не захотели приходить им на помощь. В выражении «заставить расплатиться кого-либо за последствия своих поступков» всегда заложена мысль, что связь солидарности разорвана. Таким образом, на деле речь идет о санкции обоюдности. Точно так же, когда отец из истории 2 притворяется поверившим в ложь сына о мнимой болезни и укладывает его в постель или же, напротив, отказывается верить ему в дальнейшем, даже если ребенок говорит правду,— здесь также речь идет по существу о применении отцом принципа обоюдности. Такая санкция, действительно, является «естественным последствием» поступка, потому что последствие лжи состоит в том, что лжецу или «слишком» верят, или перестают верить в дальнейшем, но сюда надо добавить, что отец притворяется поверившим или переставшим верить именно затем, чтобы показать ребенку, что связь взаимного доверия разорвана: следовательно, здесь имеет место элемент обоюдности. Таким образом мы полагаем, что всегда и повсюду так называемая «естественная» санкция включает в себя обоюдность, потому что всегда в этом случае группа или воспитатель подводят виновного к пониманию того, что связь солидарности разорвана.
В-третьих, есть санкция, состоящая в том, чтобы лишить виновного той вещи, которую он испортил. Например, не давать ребенку той книги, которую он запачкал (история 6). Здесь имеет место сочетание элементов, сходных с элементами двух предыдущих вариантов: это своего рода разрыв контакта, вытекающий из несоблюдения условия этого контакта.
В-четвертых, к простой обоюдности (или обоюдности в собственном смысле слова) можно отнести санкции, состоящие в том, чтобы сделать ребенку то же самое, что сделал он. Например, не оказать ему услуги (история 1), разбить его игрушки (история 5), небрежно обращаться с его альбомом марок (история 6), ответить на донос доносом (история 7). Само собой разумеется, что этот вид санкции является абсолютно законным, когда до понимания ребенка нужно довести значение его собственного поступка (например, не оказать услуги), но он становится оскорбительным и абсурдным, когда дело сводится только к отплате злом за зло, и в ответ на одно непоправимое разрушение совершается другое непоправимое разрушение (истории 5 и 6).
В-пятых, существует просто «восстановительная» санкция: оплатить или возместить разбитый или украденный предмет и т. п. Эти восстановительные санкции Дюркгейм вполне разумно противопоставлял санкциям ретрибутивным. Но если сами эти ретрибутивные санкции распределить на две группы, в зависимости от того, являются ли они искупительными или просто вызванными обоюдностью, — то чисто восстановительные санкции можно рассматривать как крайнюю границу санкций «обоюдности» — ту границу, где порицание не имеет уже права на существование и для торжества справедливости вполне достаточно простого материального восстановления статус кво. Отметим, однако, что восстановительные санкции отнюдь не всегда бывают чистыми, но содержат большей частью определенный элемент возмездия (element retributir). Именно поэтому мы и относим их к этому разряду.
И наконец, следует различать шестую категорию. Это простое порицание, без какого бы то ни было наказания,— порицание, которое не навязывается авторитетом, но просто доводит до понимания виновного, в чем разорвана связь солидарности. Однако пока, чтобы не осложнять анализа, мы заниматься этим вопросом не будем.
Выводы, к которым мы приходим, сводятся к тому, что в основном существует два типа санкции или ретрибутивной справедливости: искупительная санкция, присущая отношениям принуждения, и санкция «обоюдности» . Вернемся к опыту и посмотрим, к какому из этих типов будет склоняться ребенок в зависимости от уровня развития.
М-ль Бекле опросила по этому поводу 65 детей в возрасте от 6 до 12 лет, и сам я обследовал около 30 детей. Приводимая ниже статистика будет относиться, таким образом, примерно к сотне детей. Но, поскольку каждый ребенок мог давать по разным историям разнотипные ответы, колеблясь, таким образом, между искупительной санкцией и санкцией обоюдности, то мы вели подсчет в соотношении с историями, а не с детьми, считая за единицу ответ каждого ребенка. Поскольку мы не могли опрашивать одного ребенка более чем по четырем историям, то это составляет около 400 единиц.
Само собой разумеется, что в этой области заметной эволюции с возрастом мы не найдем: здесь сказывается перекрещивающееся влияние слишком много факторов. Но в целом мы были поражены четкостью эволюции. Если распределить детей на три группы (6-7 лет, 8-10 лет и 11-12 лет плюс два отсталых ребенка 13 лет), то мы получаем следующие цифры, показывающие процент санкций «обоюдности» по отношению к общему количеству ответов:
Но, само собой разумеется, цифрам этим не следует придавать слишком большого значения. Прежде всего они относятся лишь к детям определенной этнической группы и определенной социальной среды (довольно простонародной среды Женевы и к нескольким детям народной школы Невшателя). Затем, несмотря на все предпринимаемые предосторожности (см. введение к «Моральному реализму»), важную роль неизбежно играет сама манера, в которой экспериментатор ведет опрос. В этом отношении вызывает некоторое беспокойство тот факт, что дети, которых опрашиваешь сам, отвечают в соответствии с твоей собственной теорией чаще, чем дети, опрошенные другими! Здесь имеется, таким образом, определенный коэффициент личного влияния, который нельзя не учитывать, и который делает этот род статистики несколько подозрительным. Единственно, что мы можем взять из этих цифр — это вывод, сводящийся в общих чертах к тому, что с возрастом происходит эволюция в суждении о ретрибутивной справедливости: маленькие склонны к искупительной санкции, а большие — к санкции «обоюдности» .
| 6-7 л. | 8-10 л. | 11-12 л. | |
| Дети, наблюдавшиеся м-ль Бэшле | 30% | 44% | 78% |
| Всего | 28% | 49% | 82% |
Следует, однако, сразу же сделать две оговорки. Первая состоит в том, что, помимо проблемы стадий, здесь имеет место также проблема типологии: существует индивидуальный склад ума, устойчиво приверженный идее искупления. Само собой разумеется, что такой склад ума является продуктом определенного семейного, социального и религиозного воспитания. Но он существует независимо от возраста. Поэтому не было бы ничего удивительного, если бы в другой социальной среде результаты опроса оказались бы совершенно отличными от тех, которые получили мы.
Во-вторых, когда мы просим, чтобы дети сами придумали наказание, а не выбирали его среди нескольких предлагаемых нами, то дети почти всегда прибегают именно к искупительной санкции, и их выбор отличается поразительной суровостью. Это, однако, не противоречит приведенным результатам. В самом деле, совершенно очевидно, что если не привлечь внимание ребенка к различным типам возможных санкций (даже не давая им развернутого определения, но просто ограничиваясь, как мы здесь делаем, их предъявлением), то он, естественно, будет думать только о тех наказаниях, к которым привык, то есть о санкциях «произвольных» и искупительных.
После того, как внесены эти уточнения, мы можем переходить к анализу отдельных случаев. Прежде всего приведем примеры детей, считающих более справедливыми «произвольные» санкции.
Анж (6 лет) правильно повторяет историю 1.
— Как бы следовало его наказать?
— Запереть в комнате.
— К чему бы это привело?
— Он бы плакал.
— Это было бы справедливо?
— Да.
После этого рассказываем ему о трех возможных наказаниях. — Какое из них самое справедливое?
— Я бы не дал ему игрушки.
— Почему?
— Он был гадким.
— Это лучшее наказание из трех?
— Да.
— Почему?
— Потому что ему очень нравилась его игрушка.
— Это самое справедливое наказание?
— Да.
Здесь на первом месте стоит не обоюдность: первое место занимает идея наиболее строгого наказания.
Фил (6 лет). История 1.
«Мой папа злой. У нас есть темная комната. Если бы у меня была темная комната, я бы посадил его туда до вечера и влепил бы ему хорошую пощечину. А если бы у меня была плетка, то я бы его просто выдрал».
Из трех предложенных наказаний он выбирает третье, «потому что ему очень хотелось пойти на карусель, значит, это его больше всего огорчит».
Цим (6 лет). История 1.
Цима не привели в восторг два последних наказания. Про третье он сказал, что «оно не строгое».
— Почему?
— Это мало.
Равным образом и про второе он сказал, что «это немного». Наиболее справедливым он признал, таким образом, первое, «потому что он не попадет на карусель».
Морд (7 лет). История 6.
Самое справедливое из наказаний — лишить кино.
— Почему?
— Оно строже, чем два остальных. Он почувствует себя наказанным по-настоящему. Ведь пойти в кино очень приятно. А не давать больше книги — это не так хорошо.
— Почему?
— Пойти в кино — это удовольствие. Тогда как если он пять или шесть раз уже видел книгу, он может сказать: “Я достаточно на нее насмотрелся, и тем лучше, если мне ее больше не дадут”.
Сил (7,5 лет). История 2.
— Какое наказание самое справедливое?
— Заставить переписать пятьдесят раз. Это наказание наказывает больше всего, потому что тогда нельзя никуда уйти.
Мей (7,5 лет). История 1.
Самое справедливое наказание — это «не дать ему хлеба. Это тяжелее всего. Следующий раз он будет ходить за хлебом».
История 6.
«Я бы не пустил его в кино, потому что кино он любит больше всего.
— А как насчет второго наказания?
— Я бы перестал бережно обращаться с его альбомом. Ведь он очень любит собирать марки.
— Это было бы то, что надо?
— Нет, это бы недостаточно его наказало. Это не научило бы его быть достаточно умным.
— Какое наказание строже всего?
— Не пустить в кино.
Али (7,5 лет). История 2.
— Я бы заставил его пятьдесят раз переписать в тетрадку. Это было бы хорошим наказанием. Потом он не стал бы уже так поступать.
— Это справедливо?
— Для маленького мальчика это справедливо. Он не должен был говорить неправду. Это самое справедливое наказание, потому что оно строгое.
— Какое наказание самое справедливое?
— Написать пятьдесят раз, потому что это скучное и неинтересное занятие.
Бла (7,5 лет). История 1.
— Я бы не пустил его на карусель.
— Почему?
— Потому что кататься на карусели так приятно.
Пел (7,5 лет, девочка). История 1.
— Какое из этих наказаний ты находишь самым справедливым?
— Не пустить на карусель.
— Почему?
— Потому что он не помог своей мама.
— Какое из этих наказаний самое строгое?
— Не пойти на карусель.
История 4.
— Какое из этих трех наказаний самое справедливое?
— Переписать пятьдесят раз стихотворение.
— Почему оно самое справедливое?
— Потому что оно самое строгое.
Жан (8 лет). История 1.
— Какое из этих трех наказаний самое справедливое?
— Не пустить на карусель.
— Почему оно самое справедливое?
— Потому что он очень хотел туда пойти, а его не пустили.
— Какое из этих трех наказаний для него неприятней всего?
— Не пойти на карусель.
Сют (8 лет). На первую историю та же самая реакция.
История 2.
— Какое из этих трех наказаний самое справедливое?
— Когда его заставили пятьдесят раз переписать стихотворение.
— Почему это наказание самое справедливое?
— Потому что он должен был выполнить свое задание, а не выполнил его.
— Какое из этих трех наказаний для него неприятней всего?
— Списать пятьдесят раз стихотворение.
История 4.
— Какое из этих трех наказаний ты находишь самым справедливым?
— Третье (= лишить его всех игрушек).
— Почему?
— Потому что он не должен был ломать игрушек своего маленького брата.
— А два других наказания? Они тоже справедливые.
— Да.
— А если взять второе и третье — какое из них справедливей: заставить его заплатить за сломанную игрушку или лишить его всех игрушек?
— Лишить всех игрушек.
— Почему это справедливей?
— Что для него неприятней?
— Быть лишенным всех своих игрушек.
История 5.
«Какое наказание самое справедливое?
— Чтобы у него сломали игрушку.
— Почему это самое справедливое?
— Какое из трех наказаний для него неприятнее всего?
— Когда ему сломают игрушку.
Таким образом, не обоюдность стоит на первом месте даже в последнем случае, а мысль, что наказание тем справедливей, чем оно строже.
Кег (8 лет) История 1.
— Какое из этих наказаний самое справедливое?
— Не пустить на карусель.
— Это самое справедливое?
— Да.
— Почему?
— Потому что он очень любит ходить на карусель.
Что касается двух других наказаний, из них более справедливым было бы лишить мальчика хлеба: «Если он любит хлеб, не надо ему его давать».
Бад (9 лет). История 4.
«Мне больше нравится наказание с кино, потому что это наиболее справедливо, поскольку лишает такой вещи, которая нравится».
Бо (10 лет). История 1.
— Карусель — лучше всего.
— Почему?
— Потому что он ее любит. Нужно лишить того, что он больше всего любит.
Мы без труда можем заметить, каково общее направление этих ответов. Для этих детей не вызывает сомнения, что смысл санкции состоит в наказании, в причинении виновному боли — достаточно острой для того, чтобы заставить его почувствовать тяжесть своего проступка. То есть наказание тем справедливей, чем оно строже. Каждый из опрошенных субъектов по-своему раскрывает эту связь идеи ретрибутивной справедливости со строгостью наказания, но наиболее характерны следующие выражения: «это сильнее дает почувствовать наказание» и «это строгое наказание».
Совершенно ясно, следовательно, что дети этой группы и не стремятся к тому, чтобы путем санкции показать виновному разрыв связи солидарности или заставить его почувствовать необходимость обоюдности: в данном случае имеет место чистое преобладание санкции-искупления. Правда, здесь существует некоторая двусмысленность. Для многих воспитателей само наказание (даже когда оно состоит в применении какой-нибудь «произвольной» кары) является лишь предупредительным средством, цель которого — избежать рецидива. И лишь для меньшинства санкция является узко искупительной, то есть применяется для того, чтобы как бы стереть саму допущенную ошибку путем компенсации или болевым воздействием. Чем же является наказание для самого ребенка? Как это подтверждают рассуждения наших испытуемых о наказании вообще и на основании вышеприведенных опросов можно прийти к выводу, что у каждого из детей этой группы сосуществуют две позиции, занимаемых им в этом вопросе, которые, впрочем, не разделяются в его сознании. В самом деле, то ребенок настаивает на том аспекте наказания, который характеризуется высшим отмщением и чистой карой (см. например, ответы Фила), то он сам создает теорию предупредительного наказания: так, согласно мнению Мей, в истории 6 наказание, предполагающее небрежное обращение с альбомом виновника, недостаточно, потому что «это не научило бы его быть достаточно умным». Но и в этом случае в сознании ребенка существует идея необходимой компенсации, и он считает несправедливым предложение совсем не наказывать виновного. Поскольку речь идет здесь о санкциях, выбираемых в зависимости от их карающего характера, компенсация эта должна быть, таким образом, эквивалентной понятию искупления.
Перейдем теперь к детям, которые считают более справедливой санкцию «обоюдности».
Жео (7 лет). История 1.
— Какое из трех наказаний самое справедливое?
— Не помогать ему.
— Почему?
— Он же не помог дома. Значит, это почти то же самое.
— А если бы папа не подумал об этом наказании, то какое из двух других было бы более справедливым?
— Не пустить на карусель… А, нет. Лучше, чтобы он не ужинал. Он ведь не хотел помочь своей маме, тогда пусть не ужинает.
— Какое из трех наказаний наименее справедливо?
— Наказание с каруселью.
— Почему?
— Потому что он развлекается, идя на карусель.
История 3.
— Какое из этих наказаний самое справедливое?
— Заплатить за стекло.
— Почему это самое справедливое?
— Потому что это все равно, как если бы он заплатил за него (восстановил прежнее положение вещей).
— А из остальных двух какое наиболее справедливо?
— Оставить стекло разбитым… Это научит его не бить стекол.
— А какое наименее справедливо?
— Лишить на несколько дней игрушек.
— Какое самое неприятное?
— Не играть.
Дезар (7,5 лет). История 1.
— Какое из этих наказаний самое справедливое?
— Чтобы ему не дали хлеба.
— Почему это самое справедливое?
— Потому что он за ним не пошел.
— Какое из этих трех наказаний самое суровое? Какому из них ему бы меньше всего хотелось подвергнуться?
— Не пойти на карусель.
— А тогда какое же самое справедливое?
— Не дать ему хлеба.
— Почему ты это находишь самым справедливым?
— Потому что он не пошел за хлебом.
Таким образом, Дезар весьма живо чувствует связь причины и следствия в осуществлении этой санкции, но ему не удается эту связь выразить достаточно четко.
По истории 2 он отвечает, что самое справедливое из наказаний — не верить.
— Почему?
— Не верить ему больше — это правильно, потому что он соврал своей учительнице.
История 3.
— Какое из наказаний ты находишь самым справедливым?
— Заставить его платить за стекло.
— Почему?
— Потому что было бы несправедливо, если бы заплатили его родители.
— Какое наказание было бы самым неприятным для мальчика — заплатить за стекло или чтобы было холодно у него в комнате?
— Иметь разбитое стекло (чтобы было холодно).
История 5.
— Какое из них самое справедливое?
— Чтобы ему сломали одну из его игрушек.
— Почему это самое справедливое?
— Сломать одну из его игрушек, потому что он разбил горшок.
— А какое из этих трех наказаний было бы для него неприятней всего?
— Идти в лес за растением.
— А какое самое справедливое?
— Чтобы ему сломали одну из его игрушек.
Мы видим, что Дезар всюду склоняется к обоюдности, даже в парадоксальном случае истории 5.
Берж (8 лет). История 1.
— Его должны не пускать на карусель.
— Это самое справедливое?
— Нет, это несправедливо.
— Почему?
— Нужно, чтобы ему не дали игрушку (не достали из шкафа). Он не захотел оказать услуги, поэтому и ему не должны оказывать услуг.
— Это лучшее наказание?
— Да. Он не оказал услуги, также и ему не должны оказывать услуг.
Бом (9 лет). История 1.
— Последнее — самое лучшее. Мальчик не захотел оказать услуги, и поэтому также и мама не хочет ему оказывать услуг.
— А из остальных двух наказаний какое самое справедливое?
— Не дать хлеба. За ужином ему нечего будет есть, потому что он не помог своей маме.
— А первое наказание?
— Этого он заслуживает меньше всего. Это бы ни к чему не привело. Он все равно бы мог играть в свои игрушки (= ему все равно бы оказывали услуги, доставая игрушки), а за ужином все равно бы дали хлеба.
История 4.
— Я бы испачкал ему альбом, потому что это справедливей всего: ему бы сделали то же самое, что сделал он сам.
— А из двух других наказаний какое справедливей?
— Не давать ему больше книги, потому что он опять бы ее испачкал.
— А первое (лишить кино)?
— Это наказание менее всего справедливо. Это не имеет нечего общего с альбомом, это не имеет ничего общего с книгой.
Дег (9,5 лет). История 1.
— Самое справедливое наказание — это лишить игрушки.
— Почему?
— Он не захотел оказать услуги своей маме. Почему же мама должна оказывать услугу ему?
Рид (10 лет). История 1.
— Лучшее наказание — это наказание с игрушкой, потому что оно покажет ему, как неприятно, когда не оказывают услуг.
— Какое самое справедливое?
— Наказание с игрушкой, потому что мама делает ему то же самое, что сделал он.
История 2.
— Какое наказание самое справедливое?
— То наказание, когда он был болен (= когда его уложили в постель), потому что раз он это сказал (что был болен), ему нужно поверить.
— А из двух других наказаний какое справедливей?
— Наказание с четырьмя су, поскольку он хотел получить свои четыре су, а раз он уже соврал, то ему больше не следует верить.
— А первое (= переписать пятьдесят раз)?
— Это чересчур.
— Из них достаточно справедливы два: наказание с мнимой болезнью и то наказание, где ему отказываются верить.
История 4.
— Какое из них самое справедливое?
— Не то, которое с кино, потому что за пятна это слишком строгое.
— А из двух остальных?
— Лучше всего посадить ему пятна на его альбом. Нужно сделать ему то же, что сделал он.
Нюс (11 лет). История 1.
— Я бы его выдрал.
— А папа подумал о трех наказаниях (рассказываем). Какое из этих наказаний ты находишь самым справедливым?
— Не оказывать ему больше услуг.
— Ты находишь это более справедливым, чем порка, или менее справедливым?
— Более справедливым.
— Почему?
— (Колебания)… Потому что ему делают почти то же самое, что сделал он.
— А какое наказание из двух других более справедливо?
— Не дать хлеба.
— Почему?
— Потому что он за ним не пошел.
Рой (11 лет). История 1.
— Какое из этих трех наказаний самое справедливое?
— Не оказывать ему услуги, потому что это справедливей всего.
— Почему это справедливей всего?
— Потому что с ним делают то же самое, что сделал он.
В истории 2 Рой придерживается мнения, что самое справедливое — «это больше не верить сыну, потому что он соврал: если соврешь один раз, то всегда будут думать, что говоришь неправду».
История 4. «Обращаться небрежно с его альбомом — справедливей всего, потому что мальчик не был внимателен».
История 4. «Я бы написал письмо. Это справедливей всего, потому что он тоже написал письмо».
Бю (12,5 лет). История 1.
— Какое из этих наказаний самое справедливое?
— Не давать ему хлеба на ужин.
— Почему?
— Потому что он не захотел за ним сходить.
— Какое из этих наказаний неприятней всего?
— Не пойти на карусель.
— А справедливей всего?
— Не получить хлеба.
— А наказание не пустить на карусель такое же справедливое, как и другие наказания, или оно менее справедливо, чем другие?
— Менее справедливое!
— Почему?
— Нужно не оказывать ему услуги. Наказание с каруселью менее справедливо, потому что нет никакой связи между хлебом и каруселью.
История 2.
— Какое наказание ты находишь самым справедливым?
— Заставить его лечь в постель.
— Почему?
— Потому что он хотел, чтобы ему поверили, что он болен.
— А из двух других наказаний какое наиболее справедливое?
— Чтобы ему больше не верили.
— Почему?
— Потому что он соврал.
— Какое наказание не связано с проступком.
— Переписать пятьдесят раз.
— А какое более всего связано?
— Уложить его в постель.
— А если совсем его не наказывать — это было бы хорошо?
— Все-таки его нужно наказать.
История 4.
— Самое справедливое наказание — отдать малышу одну из своих игрушек.
— Ты выбрал это из-за малыша или тебе это кажется наиболее справедливым?
— Он лишил малыша одной игрушки и поэтому правильно, чтобы он и отдал ему одну.
Мы видим, насколько отлична реакция этих детей от реакции детей в предыдущем случае. Значение взыскания не измеряется его строгостью. Главное — сделать виновному что-либо аналогичное тому, что сделал он сам, так, чтобы он понял значение своих поступков, или же там, где это возможно, наказать непосредственными материальными последствиями его проступка.
Простая обоюдность имеет такой большой престиж в глазах ребенка, что он применяет ее даже там, где она выливается просто в грубую месть: «сломать игрушку» (история 5) и т. д. Причина здесь в том (мы поймем это впоследствии), что с 7 до 10 лет чистое и грубое равенство главенствует еще над справедливостью высшего типа (équité).
Тем не менее приведенные данные требуют анализа: действительно ли обладают эти ответы нравственным смыслом или же они относятся только к интеллекту ребенка?
В самом деле, ведь можно было бы предположить также и следующее: ребенок, относясь к поставленному вопросу как к своего рода проверке интеллекта, именно потому, что его просят выбрать, ищет среди названных ему такое наказание, которое более всего связано с совершенным проступком. Иными словами, ребенок мог бы думать приблизительно так: «Мне предлагают три наказания. Следовательно, здесь есть ловушка. Среди наказаний есть такие, которые связаны с проступком, и такие, которые не имеют к нему никакого отношения. Выберем же наказание, которое больше всего связано с самим проступком, и посмотрим, так ли мы ответили». Выбор был бы продиктован в таком случае только доводами интеллекта, а не чувством справедливости.
Однако, хотя, естественно, мы и не можем полностью отбросить возможность вмешательства этого фактора, все же полагаем, что ответы имеют прежде всего нравственный характер. Когда же он противопоставляет наказания по принципу обоюдности искупительной санкции (история 1), он отмечает, что первые равноценны поступку, тогда как последняя слишком сурова. (См. также рассуждения Дека, основанное на принципе достаточного основания.) Не только весь последующий анализ убедит нас в возрастающей значимости идей обоюдности и равенства у ребенка от 7 до 12 лет, но этому учит нас и весь педагогический опыт, благодаря которому мы познаем реакции ребенка в повседневной жизни. Не стремясь навязать какой-либо метод педагогики нравственности (мы говорим здесь как психологи, а не как педагоги), мы тем не менее, считаем совершенно ясным, что тем воспитателям, которые стремятся к преобладанию сотрудничества над принуждением, удается достичь своей задачи без применения искупительных санкций, и это, таким образом, доказывает, что санкция «обоюдности» глубоко понятна ребенку. По крайней мере, если у всех малышей порицание и предупредительные меры (отобрать предмет, который ребенок может разбить, и т. д.) почти необходимо интерпретируются как искупительные санкции, то чем больше ребенок развивается, тем глубже он способен понять значение мер обоюдности. В этом отношении мы полагаем (не имея необходимости на этом настаивать), что ответы, которые дети дают в ходе наших опросов, соответствуют на самом деле переживаемым ребенком чувствам. Это происходит как потому, что сам ребенок проверил уже раньше на опыте обоснованность некоторых санкций «обоюдности» , так и потому, что он в свое время почувствовал на практике сомнительность пользы искупительных санкций и уже подведен, таким образом, к одобрению санкций обоюдности, предлагаемых в наших историях.
Здесь мы приходим ко второму вопросу, предъявленному в начале настоящего параграфа: вопросу об эффективности «искупительных санкций». Мы с удивлением констатируем, что в начале опроса дети почти единодушны в защите законности и педагогической пользы суровых наказаний. Они, таким образом, горячо и искренне защищают обычную мораль. Но, учитывая закономерность, с которой многие из них выбирают санкцию обоюдности, противопоставляя ее «произвольной» санкции, можно было бы достичь лучших результатов, обращаясь к их великодушию?
Чтобы проанализировать суждение ребенка по этому вопросу, проведем следующий опыт. Расскажем о каком-нибудь проступке из числа обычных детских провинностей. Затем изложим две возможности: с одной стороны, строгая искупительная санкция, с другой — простое объяснение, взывающее к обоюдности, но не сопровождающееся никаким наказанием. После этого спросим у испытуемого, в каком из этих двух случаев более вероятен рецидив.
Вот истории, которые мы использовали с этой целью:
История 1.
1. Мальчик играл у себя в комнате, пока его папа был на работе. И вот ему захотелось порисовать. Но у него не было бумаги. Тогда он вспомнил, что в одном из ящиков бюро его отца есть прекрасные белые листы. Он незаметно пробрался в комнату отца, разыскал эти листы и унес их к себе. Когда отец вернулся, он заметил, что в ящике беспорядок, и в конце концов обнаружил, что у него украдена бумага. Он тотчас же зашел к малышу, где на полу увидел все листы, испорченные цветными карандашами. Тогда рассерженный отец как следует выпорол сына.
2. Теперь я расскажу тебе историю, которая почти такая же, но не совсем (повторил в общих чертах ту же историю, за исключением последней фразы). Только кончилось это по- другому. Папа его не наказал. Он лишь объяснил ему, что это нехорошо. Он сказал ему: «Если бы я захотел украсть игрушки из твоего ящика, ты бы не был доволен. Значит, и ты, когда меня нет, не должен воровать мою бумагу. Это нечестно по отношению ко мне. Нехорошо так делать».
Несколько дней спустя оба эти мальчика,— и тот, которого наказали, и тот, которого не наказывали,— играли каждый в своем садике. И оба нашли по карандашу. И в том, и в другом случае это был карандаш отца. И тот и другой мальчик тотчас же вспомнили, как папа говорил за обедом, что потерял свой карандаш на улице, и что это досадно, потому что он не сможет его уже найти. И тогда оба мальчика подумали про себя, что если украсть карандаш, то об этом никто никогда не узнает и, значит, наказания не будет.
И один из этих мальчиков оставил карандаш у себя, а другой отнес его своему отцу. Угадай, кто из них отнес: тот, который был как следует наказан за бумагу, или тот, которому только объяснили?
История 2.
1. Один маленький мальчик как-то раз играл на кухне, когда там не было его мамы. Он разбил чашку. Когда мама вернулась, он оказал: «Это не я, это кошка. Она прыгнула сюда… и т. д. Мама прекрасно видела, что это ложь. Она очень рассердилась и наказала его. Как? (Предоставляем здесь ребенку самому назначить наказание.)
2. То же самое. Но на этот раз мама его не наказала. Она только объяснила, что врать нехорошо. «Если бы я тебе врала, тебе бы это не было приятно. Например, если ты попросишь у меня пирога, которой стоит в шкафу, а я тебе отвечу, что пирога больше нет, хотя на самом деле он есть, разве ты не найдешь, что это хорошо? А это то же самое, как когда ты говоришь неправду мне. Это меня огорчает».
Несколько дней спустя оба мальчика играли совсем одни каждый у себя на кухне. На этот раз они играли спичками.
Когда мама вернулась, один из них снова соврал, сказав, что он не трогал спички, а другой тотчас сказал, что он спички брал. Который соврал второй раз — тот, которого наказали за чашку, или тот, которому просто объяснили?
Истории эти, конечно, весьма наивны, но они достаточны, как нам кажется, для того, чтобы дать возможность выявить ориентацию детского сознания. Если ребенок действительно верит в необходимость наказания, то его ответ это покажет. Равным образом в пользу наказания он ответит и в том случае, если желание доставить нам удовольствие возьмет верх над его собственными убеждениями (так как ребенок считает, что господин, который спрашивает школьников, стоит за пользу наказания). Значит, если ребенок твердо стоит за простое объяснение, это, как нам кажется, ясно свидетельствует о том, что именно в нем самом что-то толкает его считать обоюдное великодушие выше любой ситуации.
Из тридцати детей, опрошенных только по этому вопросу (не считая дополнительных вопросов, поставленных нескольким сотням, о которых мы говорили выше), дети 7 лет и младше почти единодушно высказались в пользу наказания, тогда как ответы более половины детей от 8 до 12 лет были даны в противоположном направлении.
Вот примеры ответов первого типа.
Квин (6 лет) правильно повторяет историю 1.
— Кто из них отнес карандаш?
— Тот, который наказан.
— Итак, как же он поступил? Повторил он свой проступок или нет?
— Он больше не повторил.
— А тот, которого папа не наказал?
— Он украл снова.
— Если бы ты был папой, а они украли бумагу, ты бы наказал или объяснил?
— Я бы наказал.
— Что справедливей?
— Наказать.
— А какой папа великодушнее — тот, кто наказывает, или тот, кто объясняет?
— Тот, которой объясняет.
— А какой справедливее?
— Тот, который наказывает.
— Если бы ты был этим мальчиком, что бы ты нашел более справедливым — чтобы тебя наказали или чтобы тебе объяснили?
— Объяснили.
— Если бы тебе объяснили, ты бы повторил еще?
— Нет.
— А если бы тебя наказали?
— Тоже.
— Какой из двух мальчиков не повторил?
— Тот, которого наказали.
— Зачем наказывают?
— Наказывают гадких.
Кэл (6 лет). История 2.
— Кто из них соврал про спички?
— Тот, которого мама как следует наказала (Кэл выбрал в качестве наказания темную комнату), сказал правду.
— А тот, которого не наказали?
— Он снова соврал.
— Почему?
— Потому что его не наказали.
— А почему другой не соврал?
— Потому что его как следует наказали.
Шмей (7 лет). История 1.
— Угадай, что сделал тот, которого папа наказал?
— Он вернул карандаш, потому что боялся, как бы папа не рассердился опять.
— А другой?
— Он взял его себе, потому что знал, что папа считал карандаш потерянным на улице.
— Какой из этих двух пап более справедливый?
— Тот, который как следует наказал.
— А какой из них более великодушный?
— Тот, который не ругался, а объяснил.
— Какой из этих двух мальчиков больше любит своего папу?
— Тот, у которого папа был великодушный.
— Какой из них оказался более любящим своего папу?
— Тот, которой вернул карандаш.
— Тот, которого наказали, или тот, которого не наказывали?
— Тот, которого наказали.
Бол (8 лет). История 1.
— Кто из них вернул — тот, которой был наказан, или тот, которого не наказывали?
— Тот, который был наказан.
— Что он подумал про себя?
— Он подумал: «Я не хочу быть больше наказанным».
— А что подумал другой?
— Он подумал: «Поскольку меня не наказали раньше, не накажут меня и на этот раз».
— Какой из этих двух пап был более справедливым?
— Тот, который наказал.
— Если был ты был папой, ты бы наказал?
— Я бы наказал.
— Ты бы выдрал?
— Я бы уложил его в постель.
— Какой из этих двух пап великодушнее?
— Тот, который не наказал.
— А какой из двух мальчиков оказался более отзывчивым?
— Тот, которого наказали.
— Какой из двух мальчиков был более отзывчивым— тот, который имел справедливого папу, или тот, который имел великодушного папу?
— Тот, который имел справедливого папу.
— А сам ты, если бы украл, хотел бы, чтобы тебе объяснили или чтобы тебя наказали?
— Чтобы меня наказали.
— Нужно наказывать?
— Да.
— Дела идут тем лучше, чем больше наказывают?
— Да, это исправляет.
И вот, наконец, промежуточный случай, дающий нам возможность наблюдать интересное колебание тех убеждений, которое мы выявили у предыдущих детей.
Фар (8 лет). История 1.
— Кто из них вернул?
— Тот, которого наказали.
— Почему?
— Потому что его побили.
— А другой?
— Взял себе, потому что не был наказан.
— Который из двух пап справедливей?
— Тот, который наказал.
— А который великодушней?
— Тот, который не побил.
— Который из двух мальчиков оказался более отзывчивым?
— Тот, которого наказали.
— Который из двух пап поступил хорошо?
— Тот, который не побил.
— Которому из пап вернул бы карандаш ты?
— Папе, который не наказал.
— Почему?
— Потому что он был великодушнее.
— Если бы папой был ты, что бы ты сделал?
— Я бы не стал наказывать, я бы объяснил.
— Почему?
— Чтобы он больше не воровал.
— Какой из пап справедливее?
— Тот, который наказал.
— Эту историю рассказал тебе я. Расскажи мне теперь ты про какой-нибудь случай, когда тебя наказывали.
— Да. Я убежал в поле.
— Где?
— К нам в поле, на траву. Меня побили.
— А потом?
— Я больше этого не повторял.
— А если бы тебя не побили?
— Я бы повторил.
— Всегда ли нужно наказывать?
— Всегда, когда поступают плохо.
Мы видим, насколько настойчиво придерживают все эти дети классической концепции санкции: наказание необходимо в моральном плане в качестве искупления и полезно в педагогическом плане, чтобы предупредить рецидив. Конечно, для последних из перечисленных субъектов более «великодушно» ограничиться объяснением и пожурить, не наказывая, но это не является ни справедливым, ни мудрым. Только Фар заколебался на мгновение к середине опроса, но скоро он снова оказывается под влиянием традиции отцов и возвращается к обычной морали.
Рассмотрим теперь совершенно иные мнения, которые можно расценивать как характерные для второго типа занимаемой в области морали позиции и даже, до определенного момента, для второй стадии в социальном развитии ребенка.
Бриг (8 лет). История 1.
— Как они поступили?
— Один вернул, другой оставил у себя.
— Кто из них вернул?
— Тот, которого не наказали.
— Что он подумал?
— Что нужно вернуть, потому что его не наказали.
— А второй?
— Что лучше оставить у себя.
— Почему?
— Потому что его наказали.
(Звенит звонок, Бриг уходит на пятнадцать минут на перемену. Затем мы возобновили прерванную беседу.)
— Что мы делали до перемены?
— Рассказывали историю.
— Ты помнишь, какую?
— Да, о маленьких мальчиках, которые украли. А потом они нашли по карандашу, и один вернул, а другой — нет.
— Которой из них вернул?
— Тот, которого не наказали.
— Что он подумал?
— Что лучше вернуть, потому что это доставит удовольствие его папе.
— А другой?
— Он оставил карандаш себе.
— Почему?
— Потому что он не хотел доставлять удовольствия своему папе.
— Которым из этих двух пап предпочел бы быть ты?
— Тем, который объяснил.
— А из двух мальчиков?
— Тем, которого не наказали.
— Почему?
— Потому что он будет знать, что не нужно воровать (= потому что ему объяснили).
— А если его наказывают, к чему это ведет?
— Может быть, он попробует еще раз, надеясь, что его не накажут».
Шу (8 лет). История 1.
— Карандаш вернул тот мальчик, которого не наказали.
— Почему он его вернул?
— Потому что ему объяснили (по поводу первого воровства).
— Почему?
— Потому что это исправляет больше.
— Который из этих двух пап более великодушен?
— Тот, который объяснил.
— А что более справедливо — объяснить или наказать?
— Объяснить.
— Почему повторил тот, которого наказали?
— А если бы ему объяснили, он повторил бы?
— Нет.
— Почему?
— Потому что он бы понял.
— А когда его наказали, разве это не заставило его понять, что воровать не следует?
— Он не понял достаточно хорошо.
— Теперь послушай меня внимательно. Я хочу немного изменить историю. Допустим, что мы все хорошо объяснили обоим мальчикам — и тому и другому. Только одного к тому же еще и наказали, тогда как другому только объяснили, не наказав. Который из них вернет затем карандаш?
— Тот, которого не наказали.
— Почему?
— Потому что он лучше понял, чем другой.
— А почему повторил свой проступок другой мальчик?
— Потому что он не понял достаточно хорошо.
— Почему?
— Потому что его одновременно и наказывали и объясняли.
— А твой папа тебя не наказывает?
— Он мне больше объясняет.
— Ты находишь справедливом, чтоб тебя наказывали?
— Несправедливым.
— Почему?
— Потому что я лучше понимаю, когда мне объясняют.
— Расскажи мне какой-нибудь случай, когда тебя наказывали?
— Я был однажды у своей бабушки. Дома меня не наказывали, а у бабушки меня наказали.
— За что?
— Я разбил стакан.
— Как тебя наказали?
— Мне надавали пощечин.
— А твой папа не дает тебе пощечин?
— Почти никогда.
История 2. Те же ответы.
— Кто из них не повторил?
— Тот, которому папа все объяснил.
— А что подумал тот, который повторил?
— Папа меня накажет, но что же поделаешь. Я совру.
— Который из двух пап более великодушен?
— Тот, который объяснил.
— А который более справедливый?
— Тот, которой объяснил.
Кла (9 лет). История 1.
— Кто из них вернул карандаш?
— Тот, которому папа объяснил.
— Почему?
— Потому что его не наказали.
— А что подумал другой?
— Я очень хочу взять карандаш себе. Папа все равно ничего не узнает.
— Который из двух пап был более справедливым?
— Тот, который не наказал.
— А что более справедливо — наказать или не наказать?
— Не наказывать.
— Если бы ты был на месте этого мальчика, как бы поступил ты?
— Я бы вернул.
— А если бы тебя наказали?
— Я бы все равно вернул.
— Какой мальчик оказался более любящим по отношению к своему папе?
— Тот, который вернул карандаш.
— А вообще, каждый день, кто более послушен — тот, которого часто наказывают, или нет?
— Тот, которому объясняют.
— Полезней наказывать детей или просто объяснять?
— Объяснять.
— Почему?
— Потому что тогда больше не совершают проступков.
— А что полезней: объяснять и затем наказывать или объяснять и после этого прощать?
— Объяснять и после этого прощать.
Мы видим, насколько отлична позиция, занимаемая этими детьми, от той позиции, которую занимали в предыдущем опыте. И эта новая реакция представляется нам не только вербальной. Конечно, чрезмерные обобщения, к которым ведет опрос, подчас приводят к тому, что, увлеченные своими выводами, субъекты преподносят своего рода мораль из розовой воды для рая, населенного умными детьми. Но, оставив это в стороне, отметим, какая глубокая психология проглядывает временами в некоторых случайных замечаниях! Когда, например, Шу хочет доказать, что наказанный ребенок скорее склонен к повторению проступка, чем ребенок ненаказанный, он думает, с очевидностью, о тех столь частых случаях, когда нагромождение санкций делает виновного бесчувственным и холодно расчетливым: «Папа меня накажет. Но что поделаешь». В самом деле, как часто приходится видеть детей, которые стоически переносят наказание, потому что заранее решили его вынести, чтобы не уступить высшей воле. И еще: когда тот же Шу сравнивает наказание, которому его подвергли у бабушки, с обычными реакциями его отца, трудно не вспомнить собственное детство, когда всегда есть место для сравнения между позицией понимания, которую занимали одни из близких, и игнорирующей психологию ребенка суровостью других.
Таким образом, мы полагаем, что только что проанализированные ответы соответствуют до определенного момента пережитому опыту. Это свидетельствует о наличии в суждениях ребенка о наказании определенной эволюции соответственно его возрасту. Опрос же, относящийся к такой общей и абстрактной проблеме, как вопрос о том, чему служат наказания (и справедливы ли они и т. д.), напротив, не дает ничего интересного: во всех возрастах ответы отражают скорее мысли окружающих, чем личное чувство ребенка. Между прочим, в отношении оправдания наказания между позицией маленьких и взглядами более старших детей можно отметить следующую разницу: для маленьких с идеей предупреждения рецидива с необходимостью комбинируется идея искупления; дети же более старшего возраста, напротив, особенно и почти единственно акцентирует внимание на предупредительной пользе наказания, с заметным уменьшением удельного веса идеи искупления.
Вот примеры позиции маленьких.
Трап (6 лет).
— Нужно ли наказывать детей?
— Да, когда они гадкие, их наказывают.
— Что значит «гадкие»?
— Это значит гадкие. Это значит, что дети гадкие, когда их наказывают.
— А это справедливо — наказывать?
— Да. Когда не за дело, это несправедливо, но если за дело — это справедливо.
— А наказывать полезно? Чему это служит?
— Да, потому что они были гадкими, и они узнают, что такое не слушаться.
Цим (6 лет).
— Наказывать справедливо?
— Да, это очень справедливо.
— А полезно наказывать? Чему это служит?
— Да, наказывать полезно, когда дети глупые. Это всегда для чего-нибудь полезно.
Мел (6 лет).
— Наказывать — это справедливо?
— Да, потому что это всегда справедливо.
— Это полезно?
— Да, потому что наказывают, когда гадкие.
— Чему это служит?
— Это приводит к наказанию (= это карает).
А вот примеры детей более старшего возраста.
Рэ (11 лет).
— Это справедливо?
— Да.
— Это полезно?
— Да, потому что впредь он захочет слушаться и помогать. Поймет, что будет наказан, если не поможет.
Кюи (12 лет).
— Это справедливо?
— Да, если совершен плохой поступок. Наказания не всегда справедливы: они должны быть пропорциональны вине.
— Это полезно?
— О да, чтобы не повторилось в другой раз.
Попытаемся теперь подвести итоги. Как ни труден опрос по таким тонким вопросам и как ни пропитаны ответы всей той фразеологией, которая навеяна моральными теориям взрослого, тем не менее полученные результаты представляется нам в общих чертах совпадающими. Они говорят о наличии своего рода закона эволюции в моральном развитии ребенка. В сфере ретрибутивной справедливости следовало бы различать два типа реакций, один из которых основан на понятии искупления, другой — на понятии обоюдности. И хотя мы находим почти в любом возрасте представителей и того и другого из этих типов, второй имеет тенденцию постепенно вытеснять первый.
Это демонстрирует нам прежде всего выбор наказаний: маленькие предпочитают наказания более строгие, чтобы подчеркнуть таким образом необходимость самой кары, большие же скорее склоняются к пользе мер «обоюдности», которые просто указывают виновному на разрыв связи солидарности и обязательство возврата к статус кво. На это указывает также реакция испытуемых на вопрос о рецидиве: по мнению маленьких, ребенок, как следует наказанный, не повторяет ошибки, потому что он понял внешний и принудительный авторитет правила, тогда как большинство детей старшего возраста считает, что ребенок, до понимания которого доведено (даже без наказания) значение его поступка, менее склонен к рецидивам, чем тот, в отношении которого ограничились наказаниями. И наконец, это же, как нам кажется, подтверждает краткий абстрактный опрос о пользе и обоснованности наказания вообще: у маленьких ко всем их ответам присоединяется идея искупления, тогда как дети более старшего возраста законность санкций видят в их пользе в качестве предупредительных мер. Впрочем, здесь они вступают с большей или меньшей ясностью в противоречие с теми реакциями которые можно было наблюдать в ходе предшествующего опроса: здесь они по-своему защищают то, что в основном находит поддержку вокруг них, тогда как в историях, касающихся рецидивов, ответы были более личными и более спонтанными.
Эти два типа занимаемых ребенком позиций, которые, как нам кажется, мы сумели выделить, связаны (естественно, в той мере, в какой они соответствуют реальным фактам) с теми двумя видами нравственности, которые мы охарактеризовали ранее, в связи с анализом поведения и суждения ребенка. Морали гетерономии и чистого долга соответствует, естественно, понятие искупления: для того ребенка, моральный закон которого состоит единственно в правилах, навязанных высшей волей взрослых и старших, само собой разумеется, что непослушание маленького влечет за собой ремень взрослого и раздражение взрослого конкретизируется в форме любой «произвольной» кары, наложенной на ребенка. И эта реакция взрослого представляется ребенку законной в той мере, в какой имел место разрыв отношения повиновения, и в той мере, в какой наложенное наказание пропорционально совершенному проступку. Любая другая санкция для морали авторитета просто недоступна пониманию, потому что между тем, кто подчиняется и тем, кто командует, нет никакой обоюдности. Поэтому ребенок неизбежно будет видеть только искупительную кару даже в тех случаях, когда взрослый обращается только к «мотивированным» санкциям (простая обоюдность, последствие поступка ит. д.[3]).
Морали же автономии и кооперации соответствует, напротив, санкция «обоюдности» . В самом деле, нам никогда не приходилось наблюдать, чтобы отношения взаимного уважения, на которых основана всякая кооперация, могли бы породить или узаконить идею искупления: наказание между равными вылилось бы в чистую месть. Но мы наблюдаем, напротив, как порицание (которое является отправной точкой всякой санкции, какой бы характер она ни носила) может сопровождаться, в случае кооперации, материальными мерами, цель которых — показать разрыв взаимообоюдности или довести до понимания виновного последствия его поступков.
Но если мы допустим такую близость двух типов позиций, относящихся к ретрибутивной справедливости, с двумя выделенными ранее типами морали, то какое же объяснение следует дать генезису каждого из них?
Что касается первого из этих типов занимаемой ребенком позиции, мы полагаем, что, хотя этот тип и уходит некоторыми из своих корней в инстинктивные реакции ребенка,— формируется он прежде всего моральным принуждением взрослого. Если мы хотим как следует разобраться в понятии искупления, следует прежде всего внимательно проанализировать эту надстройку социальных влияний на спонтанные позиции отдельных детей.
Среди инстинктивных тенденций, к которым склонны дети, следует упомянуть главным образом тенденции мстительности и тенденции сострадания. В самом деле, обе эти тенденции разжигаются независимо от взрослого давления. Реакция защиты и борьбы вполне исчерпывающе объясняет, каким образом индивид, заставляя страдать своего противника, чтобы защититься самому, отвечает тем самым на все нанесенные ему обиды. Месть, таким образом, совпадает по времени с первыми проявлениями самозащиты. Очень трудно, например, сказать, выражают ли приступы ярости, которые охватывают подчас младенца нескольких месяцев, просто потребность сопротивляться нежелательному обращению или здесь имеет место уже месть. Во всех случаях, начиная с появления ответных ударов (а они возникают очень рано и независимо от какого бы то ни было взрослого влияния), невозможно сказать, где кончается борьба и где начинается месть. Однако, как это очень хорошо показала м-м Антипова в небольшой заметке о сострадании[4], мстительные тенденции очень рано могут быть «поляризованы» под влиянием симпатии: страдая вместе с тем, кто страдает в силу своих удивительных способностей к интроекции и аффективной идентификации, ребенок приобретает потребность мстить за несчастного так же, как отомстил бы за себя самого, и испытывает «мстительную» радость от каждой неприятности, причиненной виновнику страданий другого.
Правда, в нашем представлении, эти выводы несколько поспешны: мы не можем основывать понятия справедливости на такого рода реакциях и вместе с Антиповой апеллировать к «врожденному и инстинктивному моральному проявлению, которое для своего развития не нуждается ни в предварительном опыте, ни в определении социальных отношений ребенка к себе подобным» (с. 213). Для доказательства своего тезиса м-м Антипова настаивает на том, что мстительные тенденции поляризуются непосредственно на «виновном». «Здесь,— заключает она,— речь идет о совокупном аффективном восприятии, о первозданной моральной “структуре”, которой ребенок обладает уже очень рано и которая дает ему возможность охватить сразу и зло, и причину этого зла, и невиновность, и виновность. И мы вправе сказать, что именно здесь и лежит аффективное восприятие справедливости» (с. 212). Прежде всего заметим, что в весьма интересных наблюдениях, приводимых м-м Антиповой, ничто не свидетельствует об этой врожденности, на которой она настаивает: речь идет о поведении, проявляющемся между 5 и 9 годами, и совершенно очевидно, что в 3 года ребенок испытал уже всякого рода влияния взрослых, способные объяснить, почему «поляризация» ориентируется только применительно к добру и злу. Доказательством этому в самой речи ребенка является то, что он говорит «это хорошо», «это гадко» и т. п. Как бы выучил он эти слова, если бы не испытал морального влияния со стороны того, кто его им научил, и не принял одновременно всей совокупности явных или подразумеваемых предписаний? В общих чертах проблема может быть поставлена в следующей форме: как бы могли тенденции мстительности, даже поляризованные под влиянием сострадания, породить потребность в санкции и ретрибутивную справедливость, если бы отношения индивидов между собой не «упорядочили» бы предварительно этой поляризации, нормативный элемент авторитета или обоюдности не ограничил бы индивидуального произвола?
По нашему мнению, когда ребенок ограничивается тем, что мстит за пострадавшего, к которому испытывает непосредственное сострадание, еще невозможно говорить ни о чувстве справедливости, ни о понятии санкции. В этом случае имеет место лишь простое расширение мстительной тенденции. Если этот род бескорыстной мести и является необходимым условием развития чувства справедливости, само по себе это условие еще недостаточно: бескорыстная месть превратится в «справедливую» санкцию только тогда, когда будут выработаны правила, уточняющие, что именно является хорошим и что плохим. Пока нет правил, месть, даже бескорыстная, будет зависеть только от индивидуальных симпатий и антипатий и окажется, таким образом, произвольной: ребенок не будет испытывать потребности наказать виновного и защитить невиновного, а просто будет стремиться отомстить врагу и защитить друга, и напротив, как только возникает правило (а оно, как мы неоднократно, наблюдали, появляется очень рано, и трехлетний мальчик, о котором пишет Антипова, уже весь пропитан этими правилами),— сразу же появляется суждение о виновности и невиновности и моральная «структура» ретрибутивной справедливости. Итак, откуда же берутся эти правила?
Для выработки правил, возможно, оказалось бы достаточным установления социальных отношений между детьми без всякого вмешательства взрослого: появление симпатий и антипатий —это практически уже достаточное основание для осознания взаимности. А то, что закон обоюдности ведет к совершенно определенному типу санкций, это, как мы надеемся, нам удалось установить в ходе предыдущего анализа. Но тогда понятие искупления не появилось бы никогда: сначала бы доминировала простая месть, оставаясь частным делом мстящего, а затем бы наступил момент, когда такую месть начали рассматривать как нечто аморальное и лишь санкции обоюдности рассматривались бы как справедливые.
Но вмешивается взрослый. Он навязывает предписания, которые порождают правила, расцениваемые ребенком как священные. Бескорыстная месть, однажды «поляризованная» этими правилами, становится искупительной санкцией, и устанавливается, таким образом, первый этап ретрибутивной справедливости. Когда взрослый сердится из-за несоблюдения предписаний или законов, раздражение это расценивается ребенком как «справедливое» вследствие священного характера предписанных законов и того одностороннего уважения, объектом которого являются большие. Когда гнев взрослого выливается в наказание, эта месть представляется ребенку законной санкцией, и страдание, которое она влечет за собой, рассматривается как «справедливое» искупление. Понятие искупительной санкции вытекает, таким образом, из соединения двух воздействий: воздействия индивидуального (потребность в мести, включая сюда все виды как производной, так и бескорыстной мести) и социального воздействия (авторитет взрослых, внушающий уважение к предписаниям, уважение к возмездию в случае нарушения этих предписаний). Короче говоря, с точки зрения ребенка, искупительная санкция — это месть, которая ассимилируется с бескорыстной местью (ибо отмщения здесь требует сам закон) и исходит от создателей этого закона.
Как же объяснить теперь переход от первого типа ретребутивной справедливости ко второму? Если все вышеизложенное верно, то эволюция эта является лишь частным случаем общей эволюции одностороннего уважения в сторону уважения обоюдного, взаимного. Поскольку во всех областях, изученных до настоящего времени, уважение к авторитету взрослого (или по крайней мере определенная форма этого уважения) уменьшается, вытесняясь отношениями равенства и обоюдности, как в отношениях между детьми, так и (в той мере, в какой это становится возможным) между детьми и взрослыми, то естественно, что и в сфере ретрибутивной справедливости действие одностороннего уважения также имеет тенденцию смягчаться с годами. Вот почему идея искупления постоянно теряет свое назначение и вот почему санкция имеет тенденцию все больше и больше регулироваться только законом обоюдности. Воздаяние в этом случае уже больше не рассматривается ребенком как необходимость компенсировать проступок равноценным ему страданием; теперь цель этого воздаяния — заставить виновного понять, путем соответствующих мер, связанных с самим проступком, в чем нарушена связь солидарности. Эту мысль можно выразить в нескольких словах, сказав, что в конечном итоге имеет место примат дистрибутивной справедливости (понятия равенства) над справедливостью ретрибутивной, тогда как в начале было наоборот. К этому выводу мы вернемся еще в § 4. Наконец, добавим, что идея обоюдности (которая с самого своего появления часто понимается как своего рода регулируемая месть или закон талиона1 с почти математическим выражением) сама по себе ведет к морали прощения и понимания. Как мы это увидим в дальнейшем, ребенок отдает себе отчет, что возможность взаимообоюдности существует только в сфере добра. Здесь имеет место своего рода рикошет формы морального закона на его содержание: закон взаимообоюдности подразумевает, таким образом, положительные обязательства, вытекающие из самой формы. Именно поэтому в сфере ретрибутивной справедливости ребенок, уже после того, как им принят принцип санкций взаимообоюдности, нередко приходит к мысли, что в области санкции по существу бесполезен всякий материальный элемент наказания, даже если он «мотивирован» , так как главное — это заставить виновного понять, что его поступок плох именно потому, что противоречит правилам сотрудничества.
[1] См. как Дюркгейм (Education morale. Р. 188-192) вновь берет понятие искупления, обновляя его,— с тем, чтобы подкрепить им свою доктрину карательной меры.
[2] Ясно, что также и эти меры обоюдности содержат в себе элемент страдания. Но здесь речь идет уже не о боли, причиняемой ради нее самой и предназначенной для укоренения в сознании субъекта уважения к закону: теперь речь идет лишь о том неизбежном страдании, иногда сопровождающемся также и материальными неприятностями, которое вытекает из нарушения связи солидарности.
[3] Мы смогли подтвердить эти выводы благодаря любезности директоров Дома Малыша. Самые маленькие воспитанники (4-6 лет) видят в мерах обоюдности лишь искупительные санкции и для понимания смысла этих мер должны достичь в среднем хотя бы 8 лет.
[4] Антипова. Наблюдения за состраданием и понятием справедливости у ребенка. Психологический архив. Т. XXI. 1988. С. 208.
§ 2. Коллективная и передающаяся ответственность
В свое время мы отложили на будущее рассмотрение вопроса (с тем, чтобы проанализировать его отдельно), который полезно было бы изучить в связи с анализом ретрибутивной справедливости: считают ли дети (вообще или в том случае, когда виновный неизвестен) справедливым наказать всю группу, к которой он принадлежит.
Вопрос этот интересует нас в двух планах — педагогическом и психо-педагогическом. В педагогическом плане — потому, что долгое время в школе практиковали коллективные санкции, и, несмотря на многочисленные протесты, они и сейчас еще остаются намного более распространенными, чем это думают. Следовательно, важно знать реакцию самого ребенка на такую практику. С другой стороны, проблема имеет психологический интерес. В самом деле, из истории уголовного права известно, что ответственность долгое время рассматривалась как коллективная и передающаяся[1]. Лишь недавно ответственность индивидуализировалась, и мы еще увидим живучесть первоначальной концепции на примере многих современных религиозных верований. Фоконнэ в прекрасной книге, о которой мы уже говорили и о которой будем говорить вновь и вновь, показал насколько это понятие передающейся ответственности связано с понятием объективной ответственности. Итак, вопрос ставится следующим образом: если ребенок допускает объективную ответственность (что нам удалось, как мы надеемся, показать в предыдущих главах), то можно ли говорить о существовании дополняющей объективную ответственность тенденции рассматривать ответственность как передающуюся?
Чтобы решить эту проблему, мы рассказали детям несколько историй, которые могут стать поводом для разговора и которые воспроизводят обычные ситуации, ставящие вопрос о коллективной ответственности. Этих ситуаций, как нам кажется, три.
- Взрослый не стремится проанализировать индивидуальную виновность и наказывает всю группу за вину одного или двоих.
- Взрослый хотел бы добраться до виновного, но сам он не сознается, а группа отказывается его выдать.
- Взрослый хотел бы добраться до виновного, но сам он не сознается, а его товарищи не знают, кто это.
В каждом из этих трех случаев опрашиваемому ребенку можно задать вопрос, справедливо ли наказывать группу и почему.
Было опрошено достаточное количество детей — 60 человек в возрасте от 6 до 14 лет (причем это были не те дети, о которых говорилось в предыдущем параграфе). Полученные ответы показали относительную однородность.
Ответим сразу же, что из трех предлагаемых историй только первую можно сравнить с обычными ситуациями коллективной ответственности, возникающими в первобытных обществах. Но важно, естественно, в качестве контропыта проанализировать также и две других ситуации.
Вот использованные нами истории.
История 1.
Мама запретила своим троим сыновьям играть с ножницами в ее отсутствие. Но как только она ушла, первый сказал: «А если поиграть с ножницами!» Тогда второй пошел за газетами, чтобы резать их. Третий же сказал: «Нет, мама это запретила. Я не буду трогать ножницы!». Когда мама вернулась, она увидела на полу куски разрезанной газеты и, поняв, что дети брали ножницы, наказала всех троих. Справедливо ли это?
История 2.
Выйдя из школы, мальчики одного и того же класса играли на улице, бросая снежки. Один из них, бросив свой снежок слишком далеко, разбил стекло. Из дома вышел господин и спросил, кто это сделал. Поскольку никто но ответил, он пошел жаловаться учителю. На следующий день учитель спросил у класса, кто разбил стекло. Но снова никто не признался. Тот, кто это сделал, сказал, что это не он, а другие не хотели его выдавать. Что должен делать учитель? (Если опрашиваемый ребенок не отвечает или отвечает не по существу вопроса, то следует уточнить: не нужно никого наказывать или следует наказать весь класс.)
История 3.
Мальчики бросают снежки в стену. Им разрешено это делать, но при условии не бросать слишком высоко, чтобы не попасть в окно и не разбить стекла. Все мальчики, кроме одного, соблюдают это условие. Один из них был нескладным, и ему не удавалось бросать как следует свои снежки. Тогда он поднял незаметно камень и облепил его снегом, чтобы сделать твердый снежок. Затем он его бросил, и снежок этот взлетел так высоко, что попал в окно, разбил стекло и влетел в комнату. Когда вернулся отец, он увидел, что произошло. Он даже нашел камень вместе со снегом, растаявшим на полу. Тогда он рассердился и спросил, кто это сделал. Но тот, кто это сделал, сказал, что это не он. То же самое сказали и остальные: ведь они не знали, кто положил камень в свой снежок. Что должен сделать отец: наказать всех или не наказывать никого?
История 4.
Учитель позволил ученикам своего класса играть в школьном дворе со всем, что есть в сарае, но при условии все поставить на место перед уходом. Один взял грабли, другой лопату, и каждый пошел играть. Один мальчик взял тачку, и, уйдя играть один на дорогу, сломал ее. Тогда он незаметно вернулся — так что никто не видел, как он прятал тачку на гумне. Вечером, когда учитель стал смотреть, все ли в порядке, он нашел сломанную тачку и спросил, кто ее сломал. Но тот, кто это сделал, ничего не сказал, а остальные не знали, кто это сделал. Что следовало сделать — наказать весь класс или не наказывать никого?
По мере необходимости, возникавшей в ходе опыта, мы придумывали и другие истории на те же самые темы, но нет смысла все их здесь приводить ввиду однообразия полученных результатов.
Заметим, что история первая соответствует первой из вышеупомянутых трех ситуаций, вторая — второй, а третья и четвертая — третьей.
В отношении первой из упомянутых ситуаций мы не смогли, несмотря на все наше желание[2] открыть у наших испытуемых хотя бы малейший след коллективной ответственности. И маленькие и большие расценивали, что мама из истории 1 поступила несправедливо: нужно каждого наказывать в соответствии с тем, что он сделал, а не всю группу за провинность одного.
Приведем примеры.
Ред (6 лет).
— Что ты об этом думаешь?
— Тот, кто не трогал, должен был бы об этом сказать.
— А это справедливо или несправедливо — наказать всех троих?
— Несправедливо.
— Почему?
— Потому что один из них этого не делал.
— Скольких надо было наказать?
— Двоих.
Стан (6 лет) повторяет истории следующим образом: «Одна дама как-то раз пошла по делам. Один из мальчиков взял ножницы. Другой стал резать бумагу. Третий ничего не делал. Вечером она вернулась и наказала всех трех».
— Это справедливо?
— Рассердиться нужно было на двоих, а на третьего не нужно было сердиться.
Бол (7 лет) повторяет историю следующим образов: «У одной мамы было трое детей. Она ушла за покупками, а им сказала, чтобы не трогали ножницы. А они все равно их брали».
— Да. Кто?
— Первый и второй, но не третий.
— Да. А что потом?
— А потом, когда мама вернулась и увидела, что они брали ножницы, она наказала их.
— Да. Как?
— Отправила их спать без ужина.
— Хорошо. Что ты думаешь по поводу этой истории?
— Что это хорошая история.
— А справедливо или несправедливо было наказывать всех троих?
— Нет, справедливо только первых двух.
— А почему не всех троих?
— Потому что третий был послушным.
— А два других?
— Они были непослушными.
— Ну и как же тогда?
— Они должны были лечь без ужина.
— Это справедливо?
— Да.
— Братьев было трое. Наказали двоих! Третьего не нужно было наказывать?
— Нет.
Скриб (9 лет).
— Дети не должны были трогать ножницы. И она хорошо сделала, что их наказала.
— А она пыталась узнать, кто это делал?
— Она наказала всех троих. Она должна была бы спросить, кто брал ножницы и сказать, если бы они не сознались: «Поскольку никто не хочет сознаться, я накажу всех». Всех троих она должна была наказать только в том случае, если бы никто не сознался, но без этого это было несправедливо: она должна была наказать только двоих, если бы они сознались.
Все полученные нами ответы оказались ответами именно этого типа. Мы видим, насколько чужда этим суждениям идея коллективной ответственности. Результат этот тем более примечателен, что, как правило, в возрасте до 7 лет ребенку кажется «справедливым» все, что бы ни делал взрослый (мы не раз увидим это впоследствии). Таким образом, в данном частном случае нашего опроса эти дети отвергают идею коллективной ответственности именно в противоположность обычной для них тенденции оправдывать взрослого решительно во всем. Правда, в области ретрибутивной справедливости ребенок приходит к умению замечать ошибки в суждениях взрослого быстрее, чем в сфере справедливости дистрибутивной: ошибочно примененная санкция кажется ребенку более несправедливой, чем неравенство.
Свободные размышления Скриба относительно уместности наказания всех троих в том случае, если двое первых не сознаются, подводит нас к ситуации 2: нужно ли наказывать всю группу, когда виновный не сознается, а невиновные отказываются его выдать?
Здесь перед нами встает проблема, которая по существу весьма отлична от классической проблемы коллективной ответственности в эволюции обществ, но которая между тем вносит ясность в некоторые стороны этой проблемы. В самом деле, благодаря тому обстоятельству, что виновный отказывается сознаться и что окружающие на него не доносят, внутри группы устанавливается солидарность неизмеримо более высшего типа по сравнению с той, которая имела место раньше, потому что на естественную и просто данную солидарность в этом случае наслаивается солидарность добровольная и принятая всем коллективом. Примет ли ребенок понятие коллективной ответственности в этих условиях?
Если мы проведем статистический подсчет ответов в зависимости от возраста, то получим лишь весьма неопределенный результат: в любом возрасте есть как дети, которые в истории 2 и других рассказах аналогичного типа считают, что нужно наказать всю группу, так и дети, которые полагают, что справедливей не наказывать никого. Оба типа ответов, таким образом, относятся к одному и тому же среднему возрасту (около 9 лет, поскольку мы спрашивали детей от 6 до 12 лет). Но под этой внешней однородностью в действительности можно различить совершенно разные типы реакций. Для детей первого типа (это в основном самые маленькие) нужно наказать всех. Но это не потому, что солидарность в группе делает ответственность коллективной, а потому, что каждый виновен индивидуально, поскольку никто не захотел выдать виновника проступка, тогда как сделать это было долгом по отношению к учителю. Для детей второго типа (это главным образом дети старшего возраста) всех нужно наказать не потому, что плохо не «донести» , но потому, что класс, решив не выдавать виновного, тем самым считает себя солидарным с ним: здесь имеет место своего рода коллективная ответственность, но только добровольно принятая индивидами и не обязательная сама по себе. И наконец, для детей третьей группы (это в основном дети промежуточного возраста) не нужно наказывать никого: с одной стороны, потому, что не доносить — хорошо, а с другой — потому, что виновный не выявлен. Следует добавить, что дети первого типа полагают, что нужно наказать всех еще и потому, что плохой поступок необходимо должен повлечь за собой санкцию: таким образом, когда наказывают всех, справедливость торжествует. Дети же, относящиеся к двум другие типам, напротив, считают, что санкция против невиновных более несправедлива, чем безнаказанность виновного. Однако все эти оценки значительно четче выступает в связи с ситуацией 3. Поэтому сейчас мы будем акцентировать внимание не на них. Рассмотрим прежде всего примеры ответов первого типа.
Ред (6 лет). История 2.
— И что сделал учитель?
— Он наказал их всех.
— Почему всех?
— Потому что он не знал, кто разбил стекло.
— Что сделал тот мальчик, который разбил стекло?
— Он сказал, что не нужно говорить.
— А что подумали остальные?
— Что не нужно говорить.
— А остальные тоже нашли это справедливым?
— Да.
— Что именно?
— Не говорить этого (Именно здесь, в понимании Реда, и заложена вина: она заключается в том, что никто не захотел выдать виновного. Отсюда коллективная санкция.)
— Но справедливо или несправедливо было наказать их всех?
— Это было справедливо.
— Почему?
— Они знали, кто это сделал.
— У тебя дома или в школе вас уже наказывали всех вместе?
— Нет, нас спрашивали (кто виноват), и мы это говорили.
Бол (7 лет). История, аналогичная истории 2.
— Что нужо было сделать?
— Наказать их.
— Кого?
— Всех четверых.
— Почему?
— Мама не знала, кто это сделал. Поэтому нужно было наказать всех четверых.
— Почему? Ведь снежок бросил только один. Трех остальных тоже нужно было наказать?
— Да.
— Почему?
— Потому что они не хотели этого сказать.
— А другие нашли это справедливым?
— Нет.
— Почему нет?
— Ну, может быть, и да.
— Почему?
— Потому что они не захотели сказать. Значит, нужно было наказать всех четверых.
Скриб (9 лет). История 2.
— Что должен был делать учитель?
— Он должен был спросить их.
— Он спрашивал у остальных, но они ничего не сказали.
— Они должны были это сказать.
— А как бы поступил ты?
— Я сказал бы это… потому что это плохо (= разбить стекло), этого не следовало делать… И лучше было бы сказать об этом. Нужно было сказать об этом, потому что следовало наказать того, кто разбил стекло.
— Но ребята этого не сказали. Как должен был поступить учитель?
— Он должен наказать весь класс, потому что никто этого не сказал.
— А что справедливей — наказать всех или не наказывать никого?
— Справедливей? Наказать весь класс, потому что никто не захотел сказать правду. Нужно их наказать всех.
— Скажи, а если в тот день какой-нибудь ученик отсутствовал, потому что был болен. Он, таким образом, не видел, кто разбил стекло. И как раз в тот день, когда его не было, учитель и сказал, что накажет весь класс тем, что в четверг всех посадит под арест. В четверг больной ученик выздоровел. Нужно ли наказывать и его вместе со всеми?
— Он тоже должен отсидеть час ареста. Все должны быть вместе. Правда, не весь класс был там, когда разбили стекло, но он все равно тоже должен быть наказан, потому что наказан весь класс.
(Эти доводы, пожалуй, являются наиболее четкими из всех тех, которые мы встречали у детей, опрошенных по поводу коллективной ответственности.)
Гер (9 лет). История 2.
— Что нужно делать?
— Наказать их всех вместе.
— Это справедливо?
— Нет, потому что тот, кто это сделал, ничего не сказал, а это только его следовало наказать.
— А остальные должны были бы сказать правду или нет?
— Да, они должны были бы сказать.
— Если бы ты был одним из них, ты бы сказал или нет?
— Я? Я бы сказал учителю.
— А другие нашли бы это правильным?
— Нет.
— А если бы учитель наказал всех, это было бы справедливо?
— Нет.
— А никого не наказать?
— Тоже нет.
— А что же ему было делать?
— Посадить весь класс под арест.
— А ты бы нашел это справедливым?
— Я бы предпочел быть наказанным, если бы не нашли виновного.
— Даже если бы ты ничего не сделал?
— Да.
Мы четко видим две мысли, преобладающие в этих ответах. С одной стороны, нужна санкция, даже если она ударит по невиновному. С другой стороны, полностью невиновным нельзя считать никого, потому что класс отказывается выдать виновного. Отметим мысль Скриба, который считает класс настолько солидарным, что даже отсутствовавший ученик по возвращении должен быть наказан вместе с другими: мы видим, как здесь впервые проявляется коллективная ответственность в собственном смысле слова
Разберем теперь примеры второго типа (нужно наказать всех, потому что класс решил проявить солидарность).
Ску (13 лет).
— Нужно наказать класс.
— Почему?
— Потому что если никто не сознается, нужно же наказать кого-то.
— Почему кого-то?
— Чтобы все наказание не падало только на того, кто разбил стекло (отметим эту добровольно принимаемую солидарность).
— Почему? Ты бы считал правильным наказать весь класс?
— Потому что не нужно наказывать только одного ученика: это было бы подло — наказывать одного (отметим особо эту энергичную формулировку!).
— А он хорошо поступил, не сознавшись?
— Нет, он поступил нехорошо.
— А как бы поступил ты?
— Я бы сознался.
— А остальные?
— Они тоже могли бы сказать.
— Почему они этого не сделали?
— Потом бы их ругали их товарищи.
— Почему?
— Потому, что они хорошие товарищи. Хороший товарищ не скажет никогда.
— Почему?
— Чтобы его не наказали.
— Тогда что же нужно делать?
— Учитель должен заставить платить за стекло весь класс.
— А если пострадавший господин скажет: «Для меня безразлично, заплатят ли мне за стекло. Единственное, чего я хочу, это чтобы виновный был наказан».
— Нужно попытаться его найти, а если не удастся, то все же наказать весь класс.
— А если один из учеников в этот день отсутствовал, нужно ли наказывать и его вместе со всем классом, когда он вернется?
— Нет. Его наказывать не нужно.
— Почему?
— Потому что его не было вместе со всеми.
Скмо (11 лет) также полагает, что «свой» не выдаст товарища, которому грозит наказание. Но учитель должен наказать весь класс, потому что виновный не сознается.
— Если бы ты был одним из этих учеников, ты нашел бы это справедливым?
— Нет, не совсем, но если бы я был учителем, именно так я бы и поступил.
Мы видим, насколько этот тип ответов отличается от первого: доносить — нехорошо, поэтому класс следует наказывать не за отказ выдать виновного. Но поскольку класс своим молчанием проявляет солидарность с виновным, он тем самым объявляет войну учителю, который, следовательно, имеет право строго его наказать. С точки зрения учителя, коллективная санкция, таким образом, допустима, хотя сама по себе она не содержит ничего ни обязательного, ни даже справедливого.
И вот, наконец, ответы третьего типа (не нужно наказывать никого).
Хот (7,5 лет).
— Что справедливей, наказать всех или не наказывать никого?
— Справедливей всего наказать того мальчика, который это сделал.
— Но ведь мы не знаем, кто это сделал. Как же тогда?
— Справедливей никого не наказывать, раз мы не знаем, кто это сделал.
— А если бы учитель просто сказал, что все должны оставаться после занятий до тех пор, пока не сознается тот, кто это сделал — это было бы справедливо?
— Да. Так хорошо. Это совсем другое дело.
— А если всех посадить на два часа под арест — это было бы справедливо?
— Нет.
Ник (10 лет).
— Некоторые говорили мне, что нужно наказать весь класс, другие же считали, что никого не нужно наказывать. А как думаешь ты?
— Никого не наказывать.
— Почему?
— Потому что мы не знаем, кто это сделал.
— Это совсем справедливо или нет?
— Я не знаю.
— Это справедливей всего или нет?
— Да.
— Почему?
— Потому что иначе пришлось бы наказывать всех остальных ребят.
— А наказать весь класс было бы совершенно несправедливо?
— Нет, в какой-то мере справедливо.
— Почему?
— Потому что тот, кто это сделал, тогда тоже бы оказался наказанным.
Мы видим, что эти дети признают лишь индивидуальную ответственность: основное — это не задеть невиновных. Следовательно, справедливей не наказывать никого. Что касается коллективной санкции, она законна только в той мере, в какой одновременно настигает и самого виновного.
На основании тех фактов, которые мы наблюдали по поводу ситуации 2, мы можем, следовательно, сказать, что только суждения детей второго типа в какой-то мере напоминают коллективную ответственность. В самом деле, дети первого типа и не помышляют о том, что вина может передаваться: если следует наказать всех, то это только потому, что все они виноваты, поскольку отказываются выдать виновника. Здесь, таким образом, имеет место общая, а не коллективная ответственность.
Один только Скриб, считая необходимым наказать также и отсутствовавшего ученика, составляет в данной закономерности исключение, и этим его ответ как бы предвещает уже второй тип. Что же касается детей третьего типа, их позиция совершенно чужда передающейся ответственности. Остается, следовательно, только второй тип, то есть (весьма любопытно!) дети более старшего возраста! Но для них коллектив несет ответственность только потому, что он сам, добровольно ее принимает, решив из солидарности разделить наказание виновного. Имеет ли здесь место такая позиция, которую можно было бы сравнить с позицией в этом вопросе «примитивных» народов, у которых группа считается «запятнанной» виной одного из ее членов? Прежде чем решать этот вопрос, проанализируем ситуацию 3.
Возможность проанализировать реакции детей в связи с этой ситуацией дают нам истории 3 и 4. В них говорится об индивидуальном плохом поступке, виновник которого неизвестен коллективу. Нужно ли наказать в этом случае весь коллектив или не следует наказывать никого? Здесь реакция, детей выступает весьма четко. По мнению маленьких, нужно наказать всех. Но совсем не потому, что группа несет ответственность за проступок одного, а потому, что санкция необходима в любом случае, даже если она невиновных задевает больше, чем виновника. Согласно же мнению больших, напротив, не нужно наказывать никого, поскольку наказание невиновных более несправедливо, чем безнаказанность виновного. И в любом варианте, начиная с 8-9 лет, дети единодушны в утверждении, что в данной ситуации коллективная санкция менее справедлива, чем в случае ситуации 2.
Вот примеры реакции маленьких.
Мар (6 лет).
История 4.
— Что нужно было делать?
— Наказать мальчика.
— А разве знали, кто это сделал?
— Нет.
— А как же тогда?
— Взять мальчика и наказать его.
— Взять его наугад?
— Нет. Можно было бы менять (= по очереди).
Фрик (6 лет).
История 4.
— Что нужно делать?
— Наказать.
— Как?
— Посадить в карцер.
— Кого?
— Того, кто сломал тачку.
— А знали, кто это сделал?
— Нет.
— А как же тогда быть?
— Посадить в карцер их всех.
— А что бы сказали остальные?
— Это не я сделал.
— А что бы они считали?
— Что не нужно было сажать их в карцер.
— А если бы ты был учительницей, как бы поступил?
— Я бы всех их посадил в карцер.
Вел (б лет) считает, что в истории 4 нужно наказать всех. — А это справедливо — наказать всех?
— Да, потому что он сломал тачку.
— Кто он?
— Мальчишка.
— А тогда справедливо наказывать всех?
— Да. Всех посадить под арест.
Сто (7 лет). История 4.
— Нужно наказать всех или никого?
— Я бы наказал половину класса.
— А если бы ты сам был в этой половине, что бы ты подумал, когда бы тебя наказывали вместе со всеми остальными?
— Я бы подумал, что это справедливо.
Криб (9 лет). История 3.
— Каждый должен внести небольшую часть, чтобы оплатить стекло.
— А что справедливее — что-то заплатить каждому или никому ничего не платить?
— Поскольку это был кто-то из их класса, то каждый из этого класса должен дать по два су.
История 4.
— Раз никто не может сказать правду, нужно наказать весь класс. Тот, кто это сделал, не захотел сознаться, тогда учитель, сказал, что будут наказаны все.
Гер (9 лет). История 4.
— Раз учитель не нашел того, кто сломал, то лучше наказать всех.
— Но разве другие видели?
— Нет.
— А как ты думаешь, где наказание справедливей — здесь или в первой истории (история 2)?
— Справедливей здесь, потому что они не видели, кто это сделал.
— Почему они не сказали правды в первой истории (история 2)?
— Потому что не хотели доносить. Участники во второй истории больше достойны наказания (история 4), потому что никто не знал, кто это сделал.
— Тогда почему же здесь нужно наказать больше, если никто не знает виновника?
— Потому что (в истории 4) другие не могли бы донести, так как они не знали.
— А хорошо или плохо было не доносить в первой истории (история 2)?
— Они хорошо сделали, что не донесли (Гер, таким образом, меняет точку зрения по сравнению с предшествующим опросом[3].)
— Они не должны были бы говорить правду?
— Нет.
Итак, мы видим реакцию этих детей: они допускают коллективную санкцию, но не потому, что коллектив несет совместную ответственность за ошибки одного из своих членов, но потому, что виновник неизвестен, а санкцию, между тем, необходимо применить в любом случае. Основное здесь — это не чувство групповой солидарности, а чувство необходимости применения санкции. Отсюда странный на первой взгляд ответ Гера, который считает, что в ситуации истории 4 более справедливо наказать всех, чем это было в случае ситуации 2: там, в самом деле, ребята поступили хорошо, отказавшись выдать виновного, и не очень справедливо было их заказывать, тогда как в том случае, когда виновник неизвестен, не остается ничего другого, как наказать всю группу.
Рассмотрим теперь ответы детей более старшего возраста, для которых коллективная санкция несправедлива.
Деллен (9 лет). История 4.
— Что делать?
— Спросить их, кто это сделал.
— А наказать?
— Да.
— Как?
— Спросить, их, кто брал тачку.
— А если он не сознается. Нужно взять кого-нибудь наугад и наказать?
— Нет. Ведь мы не знаем, кто именно сломал тачку.
— Не нужно наказывать никого?
— Да… нет, это тоже несправедливо, потому что тогда не был бы наказан и тот, который сломал.
— Наказать всех?
— Нет, только того мальчика, который сломал тачку. Наказывать всех было бы несправедливо, потому что другие не ломали.
— Наказать двоих-троих из них?
— Нет.
— Никого?
— Да, пожалуй, это справедливей всего.
— Но ведь ты мне сказал, что тогда не будет наказан и тот, который сломал.
— Нужно наказать всех?
— Нет, потому что другие ничего не сделали.
Ник (10 лет). История 3.
— Некоторые говорят, что нужно наказать весь класс, другие считают, что никого не нужно наказывать. Скажи мне, как думаешь ты?
— Никого не наказывать.
— Почему?
— Потому что неизвестно, кто это сделал.
— Ты думаешь, это справедливей всего?
— Да.
— Почему?
— Потому что иначе были бы наказаны все остальные ребята.
История 4.
— Если бы ты был учителем, что бы ты нашел самым справедливым?
— Никого не наказывать.
— А в каком случае ты бы счел более справедливым наказать всех — в той истории, где все видели мальчика, разбившего стекло, или здесь?
— В первой истории.
— Почему?
— Потому что они знали и не захотели сказать.
Даже те из старших ребят, которые стоят за коллективную санкцию, на этот последний вопрос отвечают так же, как Ник: коллективная санкция менее справедлива там, где группе не известен виновный. Ведь там, где каждый знает виновника и отказывается его выдать, имеет место добровольная солидарность, что мы уже наблюдали в связи с ситуацией 2. Здесь же, напротив,— полная независимость индивидов. Поэтому, большая часть старших ребят считает общее наказание более несправедливым, чем безнаказанность виновного.
Отметим, между тем, что в некоторых случаях ребенок уже приближается к понятию коллективной ответственности: это происходит тогда, когда выбранная санкция соответствует этому понятию и, по-видимому, направлена не столько на виновного, сколько на ребенка вообще с его неловкостью и небрежностью. В самом деле, ребенку не кажется справедливым посадить на час под арест весь класс, когда заслужил этого, только тот, кто совершил проступок. Но если весь класс накажут тем, что впредь не будут давать инструментов, это кажется ребенку справедливым: такая мера задевает уже не невиновных в данном проступке индивидов, а ребенка вообще, весь «детский род» (в том смысле, в каком теологи говорят «род людской»). В самом деле, поскольку один из членов группы показал свою неумелость в пользовании тачкой, то естественно, что в небрежности была заподозрена вся группа в целом и ответственность лежит, таким образом, на каждом.
Нюс (7 лет). История 4.
— Что нужно было бы с ними сделать?
— Нужно было сказать им, чтобы они не ломали тачек.
А учитель наказал их или нет?
— Да.
— Как?
— Он сказал им, чтобы они не трогали больше этих вещей.
— Но разве он этим их наказал?
— Да. Он навсегда запретил им притрагиваться к инструментам.
— А ребята сочли это справедливым?
— Да.
— Даже те, которые ничего не сделали?
— Да.
Именно в этих случаях (вместе со случаем Скриба, который хотел наказать даже отсутствовавшего ученика[4])мы и приближаемся более всего к классическому понятию коллективной ответственности. И действительно, ведь и сам взрослый допускает, что мы наказываем весь коллектив, не пуская, например, на пешеходную или автомобильную дорожку всех детей из-за эксцессов, допущенные отдельными индивидами. Но в этом случае, как и в случае Нюса, санкция не является искупительной: это простая мера предосторожности, задевающая скорее индивидов как таковых, чем объединенную солидарностью группу.
С этой точки зрения ценное дополнение к нашему опросу сделала м-ль А.М. Фельдвег. Опросив около 40 детей в возрасте от 5 до 13 лет по историям, относящимся к ситуации 1, она выявила, что подобный характер коллективной санкции иногда бывает скорее общей мерой предосторожности, чем искуплением в собственном смысле слова.
Вот две из этих историй.
История 5.
В одной школе было два класса: класс старших и класс малышей. Как-то раз в субботу после обеда, когда занятия уже окончились, маленькие попросили старших дать им посмотреть их книги о животных. Старшие дали и велели обращаться с книгами осторожно. Но вот два малыша, каждый стремясь перевернуть страницу, заспорили и разорвали несколько страниц книги. Когда старшие увидели разорванную книгу, они сказали, что никогда больше не будут давать маленьким смотреть своих книг. Правильно они поступили?
История 6.
Мама дала троим своим сыновьям коробку с цветными карандашами, но просила не ронять их, чтобы не сломать грифель. Но один из троих, который рисовал плохо, увидев, что братья рисуют лучше него, с досады (или потому, что это рассердило его) бросил карандаши на пол. Когда мама увидела это, она отобрала карандаши и больше никогда не давала их детям. Правильно ли она поступила?
В противоположность историям 1-4, эти рассказы вызвали реакции, внешне в большей степени склоняющиеся в пользу коллективной ответственности. В самом деле, предпринятую санкцию одобрило в отношении истории 5 около половины детей и в отношении истории 6 — около пятой части. Но если мы попытаемся проанализировать причину этих одобрений, то сразу же увидим, насколько далеки эти дети в действительности от ответственности собственно коллективной.
Прежде всего показательно, что в связи с историей 5 общая санкция одобряется значительно большим количеством детей (около половины), чем в связи с историей 6 (только пятая часть). Санкция, о которой говорится в истории 5, действительно, состоит скорее в предупредительной мере защиты, чем является санкцией в собственном смысле слова. Наказание же из истории 6, напротив, содержит элемент репрессии и является санкцией почти искупительной. В самом деле, в этом случае карандаши были предназначены для детей, которым их дали, тогда как в первом случае речь идет об одолженной книге, которую больше не будут давать посмотреть.
С другой стороны, уже само то, что ребенок, склоняющийся к коллективной санкции, колеблется и даже подчас уклоняется от ответа, показывает с достаточной ясностью, что у него еще нет твердой уверенности в правильности его ответа и особенно то, что проблема эта для него нова и не соответствует приобретенному или уже принятому понятию. И наконец, там, где имеют место четкие и уверенные ответы, речь идет об ответах, обращающихся только к самой идее предупредительной меры, на которой мы в настоящее время настаиваем.
Вот пример этого типа ответов.
Рол (7 лет 6 мес.). История 5.
— Правильно ли поступили старшие ребята?
— Они поступили правильно.
— Почему?
— Малыши опять разорвут.
— Но ведь разорвали только двое.
— Да, но остальные, может быть, разорвут тоже.
— Можно ли дать книгу тем, кто ее не рвал, или нет?
— Да.
— А что было более справедливым — давать им или не давать?
— Больше не давать, потому что они не были внимательны к тому, что им говорили большие.
— А если бы ты был в классе маленьких и сам бы ничего не сделал, ты бы счел это справедливым или нет?
— Да.
— Почему?
— Потому что они правильно сделали. Нехорошо рвать дорогую книгу.
Правда, иногда, хотя и нечасто, можно констатировать и обращение к групповой солидарности как таковой, и уже здесь, как в примере Скриба, (с. 190), создается впечатление, что ребенок уже непосредственно подходит к коллективной ответственности.
Вот один из этих случаев.
Хок (9 лет). История 6.
— Правильно ли поступила мама?
— Да.
— Почему?
— Потому что она боялась, что они будут бросать их на пол.
— Кто «они»?
— Может быть, также и другие два брата.
— У тебя два брата. Допустим, один из них бросил карандаши на пол. Справедливо или нет, чтобы ты и твой другой брат лишились карандашей и не могли больше рисовать?
— Да. Но у них больше нет карандашей из-за брата. Двоим другим нужно было бы оставить карандаши.
— А третий брат нашел бы это справедливым или нет?
— Нет, потому что в семье всегда одалживают друг другу карандаши.
— Что же тогда нужно делать?
— Тогда отобрать у всех.
Мы видим, что здесь на коллективную санкцию толкает именно единство группы, ощущаемое как таковое. Но заметим, насколько зыбко мнение Хока. Кроме того, не следует забывать, что такое чувство может появиться у ребенка самое раннее лишь годам к десяти.
Что касается других детей, они выступают против коллективной санкции даже в отношении историй 5 и 6.
Вот наиболее интересный из полученных ответов:
Хуф (13 лет). История 5.
— Они неправильно поступили.
— Почему?
— Они должны были не давать книг только тем, кто разорвал.
— Если бы ты был одним из тех, кто разорвал, ты нашел бы справедливым, чтобы другим давали, а тебе нет?
— Справедливым.
— Почему не нужно отбирать у всех?
— Другие могли сказать бы, что это несправедливо.
История 6.
— Правильно ли поступила мама?
— Нет.
— А как бы поступил ты?
— Я бы отобрал у того, который рассердился.
— Навсегда или нет?
— На некоторое время.
— А если бы это ты их сломал, а коробку отобрали у всех, ты счел бы это справедливым или нет?
— Я бы нашел это несправедливым. Я бы знал, что справедливо наказать только меня.
— А ты не счел бы более справедливым, чтобы карандаши отобрали у всех?
— В минуту злости — да, но потом — нет. Я бы знал, что заслужил того, чтобы только у меня отобрали коробку.
Короче говоря, истории 5 и 6, как и предыдущие истории, отнюдь не свидетельствуют о наличии у ребенка спонтанного чувства коллективной ответственности. Самое большее, что мы можем обнаружить, это то, что влияние этой коллективности лишь бегло проскальзывает в суждении ребенка (случай Хока), и то лишь только тогда, когда речь идет о столь единой группе, как семья. Но в целом эти дети считают справедливыми лишь те из коллективных санкций, которые могут расцениваться как общая предупредительная мера.
Таковы результаты нашего обследования. В итоге мы видим, что ни в одной из трех предусмотренных ситуаций мы не встречаем у ребенка такого суждения о коллективной ответственности, которое можно было бы сравнить с классическим понятием коллективной ответственности. Самое большее, что можно подметить — это отдельные мелкие замечания, к которым мы сейчас вернемся. Зато в ситуациях 2 и 3 систематически прослеживаются две реакции, каждую из которых, взятую в отдельности, можно рассматривать в связи с передающейся ответственностью.
Первая реакция — это уверенность в абсолютной необходимости санкции. Такая уверенность наблюдается у маленьких в ситуации 3. Она приводит к тому, что они требуют санкции для всех, считая, что это лучше, чем дать возможность ускользнуть виновному. Такая позиция, несомненно, необходима для развития суждений о коллективной ответственности: для того, чтобы считать, будто целая группа несет ответственность вместе с виновником проступка, нужно прежде всего принять необходимость искупительного наказания. Аргументация М. Фоконнэ кажется нам здесь неопровержимой: эмоция, возбужденная проступком, является одновременно источником как коллективной реакции, в чем состоит санкция, так и переноса самой ответственности посредством смежности и сходства. В этом смысле, таким образом, можно сказать вместе с Фоконнэ, что ответственность рождается из санкции. Но одной этой убежденности в абсолютной необходимости искупительной санкции недостаточно для того, чтобы вступило в действие суждение о коллективной ответственности. Именно об этом и свидетельствует наш анализ ситуации 3: не группа как таковая, а неизвестный виновник заставляет прибегать к коллективной санкции, на которой настаивает ребенок.
Во-вторых, в ситуации 2 мы наблюдали своего рода коллективную ответственность, но это была коллективная ответственность добровольная и свободно принятая: вместо того, чтобы выдать виновного, его товарищи объявляют себя солидарными с ним. Здесь мы уже приближаемся к коллективной ответственности, но для того, чтобы эту позицию ребенка можно было отождествить с классической позицией коллективной ответственности, недостает очень важной черты: ребенок не считает эту солидарность группы просто данной и неотвратимой.
Поставленная проблема состоит в следующем: к какому из этих типов реакций ближе всего примыкает классическая коллективная ответственность (то есть стоящая перед группой необходимость искупить проступки одного из ее членов): к первому (необходимость санкции) или ко второму (добровольная солидарность группы). Этот вопрос имеет весьма важное значение. Поскольку первая из отмеченных позиций — это позиция малышей, моралью которых является мораль принуждения (объективная ответственность, искупительная санкция и т. п.), а вторая позиция — это позиция детей старшего возраста, приверженных морали кооперации (субъективная ответственность, санкция «взаимообоюдности» и т. п.), то весьма существенно определить, из какой из этих двух типов морали проистекает та моральная убежденность, которая многими считается «первичной»[5] верой. Результаты, которые нам предстоит сейчас проанализировать, являются в этом смысле вдвойне парадоксальными. С одной стороны, тот единственный вид коллективной ответственности, который принимают обследованные нами дети (ответственность, принятая группой, утверждающей свою солидарность), встречается у детей старшего, а не младшего возраста. С другой стороны, убежденность в обязательности искупления преобладает у маленьких и исчезает как раз к тому времени, когда развивается эта добровольная солидарность.
Однако все становится ясным, если учесть, что коллективная ответственность примитивных (первобытных) обществ предполагает обязательное объединение двух условий, которые, между тем, у ребенка как раз всегда разъединены: эти условия — убежденность в мистической необходимости искупления и чувство единства и солидарности группы. «Первобытный человек» — это взрослый, живущий в организованном обществе. Как бы ни сохранялись под влиянием геронтократии[6]основные черты морали принуждения, включая сюда наиболее неприкосновенное понятие ретрибутивной справедливости, но уже благодаря самому факту крепкой структуры группы крайне сильно развито чувство участия индивидов в коллективе. Ответственность, таким образом, является как коллективной, так и объективной, и санкция сохраняет искупительные функции. У ребенка же, напротив, последовательно сменяют друг друга две фазы. На протяжении первой фазы под воздействием принуждения взрослых развиваются понятия объективной ответственности, искупительной санкции и т. п. Осуществлено, таким образом, первое условие, необходимое для возникновения коллективной ответственности. Но еще нет второго условия. Ведь, в самом деле, на протяжении всей этой стадии ребенок по существу эгоцентричен, и если он и испытывает чувство тесной общности с группой (эгоцентризм, согласно определению, есть смешение «меня» и «другого» ), то это главным образом общность со взрослым или со старшим. Здесь, следовательно, нет места коллективной ответственности.
На протяжении второй фазы, напротив, ребенок все больше и больше приобщается к обществу себе подобных, группы равных организуются и в классе, и в повседневной жизни. Здесь, таким образов, возникает возможность появления коллективной ответственности, и действительно, группы объявляют себя добровольно солидарными с виновным в случае конфликта между ним и авторитетом взрослых. Но одновременно перестает осуществляться первое условие: на смену морали принуждения приходит мораль кооперации, и нет больше ни объективной ответственности, ни убежденности в необходимости искупительной санкции. Следовательно, нельзя говорить о коллективной ответственности в собственном смысле слова. В современных цивилизованных обществах ребенок, взрослея, все больше и больше освобождается от авторитета взрослых в отличие от положения в примитивных (первобытных) цивилизациях, где возмужалость знаменует начало все большего и большего порабощения индивида со стороны старшего и традиции. Вот почему, по нашему мнению, понятия коллективной ответственности нет в таблице моральных реакций ребенка, тогда как в кодексе примитивных (первобытных) этик это понятие является основным.
[1] Communicable — способ и передача, передающийся.
[2] Нам часто бросали упрек, что опрос, проводимый с некоторой дипломатией, может заставить детей говорить все, что угодно. Но здесь мы как раз имеем возможность привести пример, показывающий обратное. Приступая к опросу, мы были совершенно уверены (учитывая теоретическую сторону), что по крайней мере маленькие должны были бы отвечать, основываясь на понятии коллективной ответственности. Но гипотеза эта оказалась ошибочной, и нашего желания отнюдь не было достаточно для того, чтобы оказывать влияние на опрашиваемых.
[3] См. с. 191.
[4] См. с. 130.
[5] Primitif — первоначальный, первичный, основной, первобытный, примитивный, простой.
[6] Власть старейшин (gerontos — старик, старейшина, kratos — власть).
§ 3. «Имманентная справедливость»
Прежде чем перейти к изучению дистрибутивной справедливости, следует проанализировать проблему так называемой имманентной справедливости, тесно связанную с проблемой санкции.
Если высказанные выше гипотезы верны, то убежденность в обоснованности и универсальности искупительной санкции должна быть тем тверже, чем меньше ребенок (не считая, естественно, самых первых лет жизни), а по мере вытеснения морали принуждения моралью кооперации она должна постепенно уступать место другим ценностям.
Ребенок должен, таким образом, вначале допускать наличие санкций, автоматически вытекающих из природы вещей, с тем, чтобы, несомненно, отказаться впоследствии от этой убежденности под влиянием обстоятельств, связанных с его моральным развитием. Именно это мы сейчас и попытаемся показать.
Для выяснения этой проблемы мы использовали три истории.
История 1.
Как-то раз два мальчика воровали в саду яблоки. Вдруг приходит сторож, и оба мальчика спасаются бегством. Одного ловят. Другой же, возвращаясь к себе окольным путем, переходит речку по плохому мостику и падает в воду. Что ты думаешь об этом? Если бы он не воровал яблоки, но все равно переходил речку по этому мостику, он тоже упал бы в воду или нет?
История 2.
В классе малышей учительница запретила ребятам самим точить свои карандаши. Однажды, когда учительница повернулась спиной, один маленький мальчик взял ножик и хотел подточить свой карандаш. Но он порезал палец. Если бы учительница позволила ему точить карандаш, порезался ли бы он все равно или нет?
История 3.
Один мальчик не слушался свою маму. Как-то раз он взял ножницы, хотя ему было это запрещено. Но он положил их на место до возвращения своей мамы, и она ничего не узнала. На следующий день он идет гулять и переходит по небольшому мостику через ручеек. Но доска оказалась гнилой. Она ломается, и он падает в воду. Почему он упал в воду? (Если бы он не был непослушным, он упал бы все равно или нет? и т. п.)
Первые два из этих вопросов были поставлены м-ль Рамбер 167 детям Женевы и Юра (это были те же самые дети, которым впоследствии будет поставлен вопрос по поводу дистрибутивной справедливости; относительно же наказаний или передающейся ответственности они не опрашивались).
Сами мы поставили вопрос 3 и другие аналогичные вопросы малышам Невшателя.
В отношении двух первых историй м-ль Рамбар получила статистику ответов, которая весьма четко показывает влияние степени умственного развития. Оставив в стороне колеблющихся, которые составляют пятую часть общего количества, приведем процент ответов, полученных в пользу имманентной справедливости (субъект отвечает таким образом, что если бы ребенок не воровал или не был непослушным, то он не упал бы в воду или не порезался ножиком):
| 6 лет | 7-8 лет | 9-10 лет | 11-12 лет |
| 86% | 73% | 54% | 34% |
Следует отметить, что в одном классе умственно отсталых детей (класс так называемых слабых) мы встретили еще в 13- 14 лет 57 ответов того же типа. Это ясно показывает, что ответы эти обратно пропорциональны степени зрелости. Вот примеры такого рода взглядов на имманентную (внутренне присущую) вещам справедливость.
Деп (6 лет). История 1.
— Что ты думаешь по поводу этой историй?
— Не нужно было воровать, так ему и надо.
— А он упал бы в воду, если бы не воровал яблоки?
— Нет.
Кар (6 лет). История 3.
— Почему он упал?
— Это бог так сделал, потому что он трогал ножницы.
— А если бы он не делал глупостей?
— Доска бы его выдержала.
— Почему?
— Потому что он не трогал (= не трогал бы) ножницы.
Са (6 лет). История 1.
— Что ты думаешь об этом?
— Тот, которого поймали, попал в тюрьму, а другой утонул.
— Это справедливо?
— Да.
— Почему?
— Потоку что он не слушался.
— А если бы он слушался, он не упал бы в воду?
— Нет, потому что послушные не падают.
Гра (6 лет) дает по поводу истории I те же самые ответы.
— Как это произошло?
— Мост провалился.
— Почему?
— Потому что он ел яблоки.
— А если бы он их не ел, он упал бы в воду?
— Нет.
— Почему?
— Потому что тогда бы мост не провалился.
Пел (7 лет). История 1.
— Что ты думаешь об этом?
— Это справедливо. Так ему и надо.
— Почему?
— Потому что он не должен был воровать.
— А если бы он не воровал, он упал бы в воду?
— Нет.
— Почему?
— Потому что он не поступил бы плохо.
— Почему он упал?
— Это произошло, чтобы он был наказан.
Ока (7 лет). История 1.
— Что ты об этом думаешь?
— А! Я знаю! Когда мы делаем что-нибудь плохое, то бог наказывает.
— Кто тебе это сказал?
— Ребята. Только я не знаю правда ли это.
История 2.
— Так ему и надо. Нужно слушаться учительницу.
— А если бы она разрешила, он бы порезался, пытаясь оточить карандаш?
— Нет если бы учительница разрешила, тогда он не порезался.
Боэ (8 лет). История 3.
— Что ты об этом думаешь?
— Так ему и надо. Не нужно быть непослушным.
— А если бы… и т.д?
— Нет, тогда он не упал бы в воду, потому что не сделал бы ничего плохого.
Прэ (9 лет). История 1.
— Что ты думаешь об этом?
— Он был наказан так же, как и другой, и даже больше.
— А если бы он не воровал яблоки, он упал бы в воду, переходя реку?
— Нет, потому что тогда бы не было необходимости в наказании.
Те (10 лет). История 1.
— Он был наказан. Ни тот ни другой не должны были воровать. Если бы он не упал в воду, нужно было бы, чтобы его поймали.
— А если бы его не поймали?
— Он должен был бы упасть в воду. Иначе он продолжал бы воровать.
Дис (11 лет). История 1.
— Он получил свое.
— Это справедливо?
— Да.
— А если бы он не воровал яблоки, он упал бы в воду?
— Нет, потому что тогда бы он не должен был быть наказан.
Приведем теперь несколько примеров детей, которые не верят уже больше в имманентную справедливость, по крайней мере в тех историях, которые мы им рассказали (что, естественно, не мешает этому убеждению распространиться на другие объекты, мало-помалу смещаясь и одухотворяясь).
Гро (9 лет) История 3.
— Почему он упал?
— Потому что доска была плохая.
— Это потому, что он не слушался?
— Нет.
— А если бы он не был непослушным, он упал бы все равно?
— Да, он упал бы все равно: доска была испорчена.
Фле (12 лет). История 1.
— А если бы он не воровал яблоки, он упал бы все равно?
— (Смеется.) Мост не мог знать, воровал ли он эти яблоки!
Бар (13 лет). История 1.
Это, может быть, случайно, но наказание это очень кстати.
Фран (13 лет). История 1.
— А если бы он не воровал яблоки, он упал бы в воду?
— Да. Если мост должен был провалиться, то он все равно бы провалился, потому что он был в плохом состоянии.
Но между этими двумя группами ясных случаев можно обнаружить целую гамму промежуточных примеров, интересных с точки зрения логики ребенка. Их своеобразие в том, что ребенок считает, что событие, о котором идет речь в наших историях, является наказанием, но что оно все равно бы произошло, даже если бы предварительно не было совершено никакого проступка.
Шма (6,5 лет). История 3.
— Почему он упал в воду?
— Потому что он соврал.
— А без этого он упал бы?
— Да, потому что мост был старым.
— Тогда почему же он упал?
— Потому что он не слушался своей мамы.
— А если бы он слушался, он упал бы все равно?
— Да, потому что мост все равно был старым.
— Тогда почему упал бы послушный мальчик?
— Он упал бы не потому.
— А почему?
Мерм (9 лет). История 1.
— Что ты думаешь об этом?
— Очень хорошо, что он упал в воду.
— Почему?
— Потому, что в этом и было его наказание.
— А если бы он не воровал яблоки, он все равно бы упал?
— Да, потому что мост был некрепким. Но тогда это не было бы справедливо: он не сделал ничего плохого.
Ват (10 лет).
— Он был наказан за свой плохой поступок.
— А если бы… и т. д.
— Могло случиться и так, что он все равно упал бы в воду.
Камп (11 лет). История 1.
— А если бы он не воровал, упал бы он все равно в воду или нет?
— Может быть, да, потому что мост был плохим. Но может быть, это его наказал бог.
Мы видим, что у маленьких (случай Шма весьма типичен для семилетнего возраста) противоречие неощутимо: само собой разумеется, что ребёнок падает в воду потому, что он был непослушным, но он упал бы все равно, если бы даже и был послушным. У старших детей, напротив, эта трудность вполне осознается, но субъект стремится примирить оба тезиса — имманентной справедливости и механической случайности. Прежде чем возвращаться к рассмотрению поставленной проблемы с точки зрения моральной психологии, следует выяснить, стремится ли ребенок (а если да, то каким образом) представить себе механизм осуществления этого, имманентного вещам, правосудия — правосудия, в наличии которого он убежден. Устанавливает ли он непосредственную связь между совершенным проступком и физической санкцией или же стремится найти посредников, например, в форме чуда или какой- либо артифисиалистской каузальности?
Когда-то мы уже ставили этот вопрос. Приступая к анализу, сразу же следует исключить тех детей которые отвечают: «Это Господь» , потому что здесь, несомненно, мы просто имеем дело с заученной формулой. Многие родители используют малейшее совпадение между незначительной неприятностью, жертвой которой становится ребенок, и его непослушанием, чтобы провозгласить с убежденностью: «Вот видишь? Это Господь тебя наказывает» и т. п. Однако за пределами этого взрослого вмешательства вопрос «каким образом» перед ребенком просто не встает. Каким бы образом ни возникала уверенность в имманентной справедливости, ребенку представляется совершенно естественным, что любой проступок автоматически влечет за собой санкцию. Действительно, природа, в представлении ребенка, не является системой слепых сил, управляемых механическими законами и действующих без точного плана. Природа для ребенка — это гармоничное целое, подчиняющееся законам, которые являются моральными в не меньшей мере, чем физическими, и которые пронизаны до малейших деталей антропоцентричной или даже эгоцентричной финальностью. Маленьким детям, таким образом, кажется совершенно естественным, что ночь приходит к нам затем, чтобы нас усыпить, и что достаточно лечь в кровать, чтобы сдвинуть с места то большое черное облако, которое производит темноту. Им представляется совершенно естественным, что их движения управляют движениями, небесных светил (луна следует за нами, чтобы заботиться о нас). Короче говоря, во всем имеет место намерение и жизнь. Почему же тогда вещам не быть сообщниками взрослого и не обеспечивать санкцию там, где бдительность родителей может быть обманута? Как бы ни было трудно мосту провалиться под маленьким воришкой, все равно в природе все способствует тому, чтобы охранять этот Порядок, одновременно моральный и физический, создателем и разумным основанием которого является взрослый.
У детей более старшего возраста (начиная примерно с 8 лет) такой образ мыслей мало-помалу исчезает. Уменьшается также и уверенность в правосудии, внутренне присущем вещам (несомненно, лишь относительно). Но у тех из наших испытуемых, которые эту уверенность сохранили, так же как и у более маленьких, не возникает вопрос «как» . Здесь происходит нечто аналогичное тому, как используется понятие финальности у взрослого. Полуобразованный человек вполне может отвергнуть как «противоречащее науке» теологическое объяснение Вселенной и вместе с тем, не чувствуя никакого затруднения, допускать, что солнце существует для того, чтобы нам светить. Финализм, как бы он ни смыкался вначале с более или менее последовательным артифисиализмом, в конце концов переживает его и даже (как это часто бывает со всякими привычными понятиями) создает иллюзию постижимости. Идея правосудия (справедливости), имманентного вещам, не могла бы, конечно, родиться в уме двенадцатилетнего ребенка. Но она может там приживаться, как, впрочем, и у многих взрослых, отнюдь не создавая никаких проблем и не порождая затруднений.
Мы, таким образом, ни разу не наблюдали спонтанных рассуждений в отношении каузального механизма имманентной справедливости. Об этом начинают думать только те, кто не верит больше в полицейские функции физического универсума. Таким образом, Фле (12 лет) может уже со смехом сказать, что «мост не знал, воровал ли мальчик эти яблоки» . Малыши же просто не ставят перед собой вопроса, мог или не мог мост «знать» , что произошло: они поступают так, как если бы мост знал, а если не мост, то за него «мана» , руководящая вещами. Но эта убежденность не выливается в теорию. Тем не менее, можно задаться вопросом, что же все-таки ответят эти дети, если настойчиво добиваться от них уточнения их позиции.
На такого рода вопросы, как и по поводу всех наших вопросов по детскому анимизму или артифискализму, ребенок без колебания придумывает всевозможные мифы, которые, естественно, ни в какой мере не являются его убеждением, но которые служат показателем непосредственной и невыразимой связи, устанавливаемой ребенком.
Се (6 лет 6 месяцев).
— Этого не случилось бы, если бы он не воровал яблоки.
— А разве мост знал о том, что сделал мальчик?
— Нет.
— Почему же он провалился?
— Может быть, это гром взорвал мост.
— А гром знал?
— Может быть, это видел Бог, и заворчав, вызвал гром. Это сломало мост и он упал в воду.
Кус (6 лет).
— А разве мост знал о том, что он воровал?
— Нет, но он видел.
Эр. (6 лет).
Нужно, чтобы мост мог это знать, потому что он провалился и наказал его.
И в истории 2.
— Разве ножик знал?
— Да. Он слышал, что сказала учительница, потому что он лежал на парте. И он сказал: «Раз мальчик хочет оточить карандаш, пусть он обрежется».
Ар (6 лет).
— Разве мост знал?
— Да.
— А как же он узнал?
— Он видел.
Жео (7 лет 10 месяцев).
— А если бы он не воровал яблоки, он упал бы в воду?
— Нет. Это его наказали за то, что он воровал яблоки.
— А разве мост знал?
— Нет (но он сломался), потому что был ветер, а ветер знал.
Само собой разумеется, что не следует считать, что эти ответы строго соответствуют действительной убежденности ребенка. Только лишь последний, быть может, содержит элемент спонтанной убежденности: в самом деле, мы уже не раз наблюдали («Представление мира у ребенка» и «Физическая причинность у ребенка»), что ребенок наделяет умом ветер. Большая часть этих ответов указывает, таким образом, просто на то, что ребенок находит совершенно естественной связь между совершенным проступком и физическим явлением, служащим санкцией. Когда же его заставляют объяснять природу такой связи, он придумывает историю — в одном случае артифисиалистскую, в другом — анимистскую. Но такая реакция доказывает только то, что для ребенка природа является соучастником взрослого, а приемы, которые она при этом использует, для него не имеют большого значения.
Анализ промежуточных ответов, которые мы приводили выше, ставит между тем весьма интересную проблему. Некоторые дети утверждают одновременно и что мост провалился с целью наказания, и что он все равно бы провалился и в том случае, если бы мальчик не воровал яблоки. Такую реакцию нетрудно понять, если вспомнить, что форма каузальности, от которой неотделимо сознание на протяжении всего данного периода (подобно тому, как у ребенка в возрасте от 2 до 7 лет существует предкаузальность, одновременно моральная и физическая), никогда не исчезает сразу, но некоторое время сосуществует с последующими типами объяснения. Даже взрослого подчас не смущают эти противоречия, которым он придает вид вербального оправдания. И естественно, что тем более часто они должны встречаться у ребенка.
Перейдем теперь к сущности проблемы и поставим вопрос, что же означают только что приведенные факты с точки зрения психологии. Для этого прежде всего следует уточнить, каким образом появляется и как исчезает убежденность в правосудии, имманентном (внутренне присущим) вещам. Впрочем, природа интеллектуального элемента этой убежденности такова, что облегчает нам решение основной проблемы.
При решении этой основной проблемы возможно колебание между тремя решениями. Или убежденность в имманентной справедливости врожденна у индивида, или она вытекает непосредственно из воспитания родителей, или же, наконец, она является косвенном продуктом принуждения взрослых (продуктом, с которым, следовательно, сотрудничает мышление ребенка как в его интеллектуальной, так и моральной природе).
Первое решение нам кажется маловероятным. Между тем можно утверждать, что у детей, занимающихся онанизмом, возникают спонтанные чувства угрызений совести и даже самонаказания (в поступках или мыслях), откуда с очевидностью можно сделать вывод об общности предрасположения индивида усматривать в событиях повседневной жизни воздействие имманентного правосудия. И действительно, неоспоримо, что у детей, занимающихся онанизмом, можно заметить систематический страх перед санкциями, имманентными самим вещам: не только страх расшатать здоровье (боязнь отупеть и т. п.), но также тенденцию интерпретировать разного рода случайные неприятности в качестве санкций, предписанных судьбой. Но смогли бы развиться у ребенка все эти убеждения, если бы он не приобрел извне опыта санкции? Такие мысли (мы в это охотно верим) возникают независимо от какого бы то ни было непосредственного воспитания взрослого, и даже у тех детей, окружающие которых не обращают внимания на их интимные привычки. Но все равно именно это окружение является косвенной причиной такого рода убежденности в автоматической санкции, вытекающей из самих вещей, и вышеприведенные факты, как нам кажется, говорят скорее в пользу третьего, чем первого из решений: в самом деле, слишком много табу, относящихся к сексуальности, навязано детям с первых лет их жизни, чтобы даже самые тайные реакции ребенка в этой области можно было расценить как действительно врожденные. Во всяком случае, чтобы доказать абсолютно спонтанный характер самонаказаний и убеждений, отсюда вытекающих, следовало бы воспитать ребенка в особых условиях вне какого бы то ни было социального контакта.
Что касается второго решения, мы уже видели, что оно содержит значительную долю истины. Многие дети убеждены в том, что падение в воду или порез пальца составляют санкцию именно потому, что их родители не раз говорили им: «так тебе и надо» , или «это тебя Бог наказал» . Но между тем, даже если эти высказывания родителей и объясняют большую часть наших случаев, мы не думаем, что такое объяснение можно признать исчерпывающим.
Иными словами, мы убеждены, что часто возникают ситуации, в которых ребенок со всей спонтанностью расценивает ту или иную постигшую его неприятность в качестве санкции, даже если ему не говорили этого родители и даже если ему никогда ни о чем подобном не намекали относительно аналогичных вещей при других обстоятельствах. Согласно этой третьей гипотезе, ребенок, приобретя под воздействием принуждения взрослых навык санкции, спонтанно приписывает возможность осуществлять те же самые санкции и природе. Как нам кажется, в этом третьем решении заключена значительная доля истины.
Помимо фактов, относящихся к онанизму, можно привести еще несколько примеров, показывающих, насколько легко принимается детьми такая позиция.
- Один известный швейцарско-немецкий психиатр рассказывал нам об одном из наиболее ярких воспоминаний своего детства. Ему запретили брать яблоки из корзины, угрожая падением самой крышки. Как-то раз корзина была открыта, и ребенок уже запустил туда руку, совершенно не задумываясь над тем, что он совершает воровство, как вдруг крышка внезапно стукнула его по руке. Тогда в сознании мгновенно вспыхнула мысль о совершении плохого поступка и одновременно мысль о понесенном наказании. Причем при этой сцене никого из взрослых не было.
- Другое воспоминание, ребенок собирал насекомых для своей коллекции по естествознанию. И в те дни, когда у него было за что себя упрекнуть, у него возникало чувство, что сбор идет плохо и что это именно из-за совершенных им проступков.
- В «Представлении мира у ребенка» (с. 136) мы уже приводили случай глухонемой Эстреллы, изученный У. Джеймсом, по ее мнению, луна была причастна к санкциям, объектом которых она оказалась.
- Равным образом мы описывали в том же «Представлении мира у ребенка» (с. 82) своеобразную реакцию тех детей, которые рассматривали ночные кошмары как наказание за проступки, совершенные ими в течении дня.
В этих четырех наблюдениях, число которых можно было бы умножить, нет прямого взрослого влияния на позицию ребенка: кроме самого ребенка, никто не знает, что произошло, и он остерегается говорить об этом постфактум со своими окружающими. Конечно, нельзя утверждать, что дети никогда не слышали, как их родители обращаются к имманентному правосудию: возможно, это делают все родители. Но сама та легкость, с которой ребенок интерпретирует все события в соответствии с имманентным правосудием, все же, видимо, указывает на то, что здесь имеет место тенденция, соответствующая его образу мыслей. Именно это мы и хотели установить.
Убежденность в имманентном правосудии возникает, таким образом, из переноса на вещи тех чувств, которые приобретены ребенком под воздействием принуждения взрослых, но, установив это, мы еще не до конца проясняем моральное значение явления. Чтобы понять это моральное значение, мы должны выяснить, каким образом такие убеждения исчезают или во всяком случае уменьшаются в своем значении по мере умственного созревания. В самом деле, прогрессирующее уменьшение с возрастом ответов, свидетельствующих о наличии таких убеждений, несомненно, заслуживает внимания. Чем же вызвано такое уменьшение?
Можно обратиться просто к возрастающему опыту и прогрессу интеллекта ребенка. Опыт показывает ему, что плохие поступки могут оставаться безнаказанными, а хорошие не обязательно вознаграждаются. Чем больше ребенок развивается интеллектуально, тем яснее он это видит. Однако такое объяснение, отчасти, конечно, верное, было бы слишком упрощенным, если ограничиться им одним, исключив всякое другое. Ведь, в самом деле, не так легко учесть опыт. Чем больше мы анализируем поведение, состоящее в обращении к фактам, тем больше видим, насколько оно сложно и тонко. Активное проявление интеллекта предполагает не только опыт: нужна также (для того, чтобы устранить аффективные факторы, которые могут исказить интерпретацию) мораль мышления — мораль, которая может развиться только в определенных индивидуальных или социальных ситуациях. Н. Леви-Брюль прекрасно показал, насколько непроницаемыми к опыту остаются примитивные (первобытные) общества в тех случаях, когда действуют живучие убеждения коллектива. И когда мы наблюдаем, как выпутываются первобытные люди, оправдывая магические или мистические обряды, несмотря на повторяющиеся неудачи, мы невольно вспоминаем о некоторых наших цивилизованных современниках, которых факты также ничему не учат. Вернемся к имманентному правосудию. Сколько порядочных людей продолжает думать, что даже на земле действия являются объектом справедливых санкций, и, не допуская случайности в распределении превратностей, предпочитают для объяснения несчастий ближнего предполагать какую-то скрытую вину. Или, если взять людей более сострадательных, насколько им легче ссылаться на тайны судеб, во что бы то ни стало защищая универсальную справедливость, чем интерпретировать события независимо от какого бы то ни было предопределения. Ясно, таким образом, что даже для взрослого принять или отбросить гипотезу имманентного правосудия — это дело не столько чистого опыта и научной констатации, сколько моральной оценки и общего мировоззрения.
Следовательно, не опыт вообще, но лишь определенные виды морального опыта будут ориентировать ребенка в том или ином направлении. Каковы же эти виды опыта? Наиболее естественно предположить, что прежде всего это открытие несовершенства в правосудии взрослого: когда ребенок испытывает несправедливость со стороны своих родителей или учителей (а это почти неизбежно), он станет, конечно, меньше верить в универсальную и автоматическую справедливость. Можно напомнить в этом отношении столь важный с точки зрения эволюции убеждений кризис, который описал М. Бовэ, исследуя уважение детей по отношению к своим родителям. Но это открытие несовершенства правосудия взрослых является всего лишь эпизодом в общей эволюции ребенка от морали повиновения к морали сотрудничества. И именно в этом общем процессе и в последствиях, которые отсюда вытекают и которые связаны с понятием воздаяния (retribution), и нужно, по нашему мнению, искать в конечном итоге объяснение постепенного исчезновения «имманентной справедливости.
§ 4. Ретрибутивная справедливость и справедливость дистрибутивная
В ходе трех предыдущих параграфов мы подошли к тому выводу, что значимость искупительной санкции уменьшается с годами именно в той мере, в какой сотрудничество одерживает
верх над принуждением взрослых. Теперь важно приступить к изучению положительных результатов кооперации в сфере справедливости. Проанализируем с этой целью прежде всего возможные конфликты между дистрибутивной или эгалитарной справедливостью и справедливостью ретрибутивной. Можно, в самом деле, допустить — и мы сейчас попытаемся это сделать — что эгалитарные (уравнительные) идеи возникают в связи с сотрудничеством и образуют такую форму справедливости, которая, не противоречит развивающимся формам ретрибутивной справедливости (санкция «взаимообоюдности» как раз и провоцируется развитием этих понятий) и противостоит примитивным формам санкции и в конечном итоге, в случае возникновения конфликта, приводит к преобладанию равенства над воздаянием (retribution).
Конфликты такого рода часто встречаются в жизни ребенка. Нередко родители или учителя покровительствуют послушному ребенку в ущерб остальным. Такое неравенство в обращении, справедливое с ретрибутивной точки зрения, несправедливо с точки зрения дистрибутивной. Каково же будет суждение ребенка по этому вопросу в зависимости от его возраста? Чтобы выяснить это, мы рассказали нашим испытуемым три истории, спросив по поводу каждой из них, справедливо ли покровительствовать послушному и благоразумному ребенку. Трудность опроса состояла в том, что в таких случаях неизбежно перекрещиваются два вопроса: вопрос о строгости взрослого (вопрос о степени) и вопрос конфликта между воздаянием и равенством (вопрос принципа). Нас интересует только второе, но при опросе трудно устранить первую сторону. Мы ограничились тем, что варьировали наши истории следующим образом: первый рассказ не говорит ни о каком проступке в частности, а абстрактно показывает конфликт ретрибутивной справедливости и справедливости дистрибутивной. Второй относится к несущественным проступкам, требующим незначительных санкций. И наконец, третий представляет санкцию, которая может показаться ребенку очень суровой. Несмотря на вариации (которые, естественно, показывают некоторые отклонения от соответствующих типов ответов в пределах среднего возраста), эволюция реакций подчиняется относительно постоянному закону: у маленьких санкция одерживает верх над равенством, у больших — наоборот.
Вот первая история:
«У мамы было две дочери, одна послушная, а другая непослушная. Эта мама больше любила послушную дочь и давала ей самые большие куски пирога. Что ты думаешь об этом?»
Согласно статистике м-ль Рамбер, 70% детей от 6 до 9 лет и только 40% от 10 до 13 лет одобрили маму. Естественно, цифры эти представляют ценность только как показатель.
Вот несколько примеров, когда дети считают ретрибутивное правосудие выше равенства.
Вар (6 лет).
— Такое поведение мамы справедливо. Ведь вторая дочь непослушна.
— Одной давать больше, чем другой — это справедливо с ее стороны?
— Да. Она (непослушная) должна всегда делать то, что ей говорят.
Вал (7 лет).
— Нужно было бы давать обеим одно и то же, если бы обе были хорошими, а той, которая была гадкой — ничего. Ей следовало быть послушной.
Жив (7,5 лет).
— Мама правильно поступала?
— Да, потому что нужно всегда слушаться маму.
— А это было справедливо — одной давать больше, чем другой?
— Да, потому что без этого она всегда бы была более непослушной, а мама не очень любит непослушных. Она больше любит того, кто слушается.
Бэ (7 лет 9 месяцев).
— Это хорошо.
— А это справедливо?
— Да, чтобы показать другой, как бы она ее любила, если бы и она слушалась, тогда и непослушная станет послушной.
Вер (8 лет).
— Она хорошо делала, когда награждая ту, которая была послушной.
— Это справедливо?
— Да, если бы они обе были послушными, она бы обеим давала большой кусок.
Гра (9 лет 4 месяца).
— Это справедливо.
— Почему?
— Потому что она слушалась, и делала то, что ей говорили. Другую нужно было наказать.
— А это справедливо — что мама любит одну больше, чем другую?
— Да, потому что другая непослушна.
Харб (9 лет 10 месяцев).
— Это справедливо, потому что более послушная должна иметь все лучшее. Послушным дают лучшее.
Пит (9 лет).
— Это справедливо, потому что те, кто слушается, заслуживает большего, чем те, кто не слушается.
— А это справедливо — что она и любит неодинаково?
— Да.
Ба (10 лет 5 месяцев). Эта девочка — первая ученица в своем классе. У нее тот образ мыслей, за которые школьники обычно дают прозвище «маленьких святых».
— Справедливо ли то, что делает мама?
— Она справедлива! (пожатие плечами).
— Почему?
— Потому что она вознаграждает ту, которая ее слушается.
Деа (11 лет).
— Мама правильно делает.
— Почему?
— Потому что дочка послушна. Другая не имела права иметь больше, чем та, которая слушалась маму.
Рассмотрим теперь примеры тех детей, для которых равенство должно преобладать над ретрибутивным правосудием.
Мон (6 лет, девочка).
— Это справедливо?
— Нет.
— Почему?
— Она должна давать обеим одно и то же.
— Почему?
— Это справедливо — то, что делает мама?
— Нет.
Ри (7 лет и 6 месяцев).
— Нужно было давать пирог обеим.
— Непослушной тоже?
— Да.
— Почему?
— Если ей не дадут, это будет несправедливо.
Ска (7 лет 6 месяцев) правильно повторяет историю и хорошо понимает, что речь идет о репрессивной мере. Однако он утверждает:
— Это несправедливо. Нужно всегда иметь одинаковые куски. Так бывает у нас, когда один кусок больше, и если я его беру, мой брат вырывает его у меня из рук.
Па (8 лет).
— Обеим нужно давать одно и то же.
И Па хорошо понимает, что одной давали меньше потому, что «она должна бы была быть более умной», но он настаивает та том, что необходимо равенство.
Мер (9 лет 6 месяцев, девочка).
— Та, которая была непослушной, должна была слушаться, но мама все равно должна была давать ей то же самое.
— Почему?
— Потому что не нужно вызывать зависти.
Прае (10 лет).
— Мама должна любить также и другую и хорошо с ней обращаться. Тогда она, может быть, стала бы послушнее.
— А справедливо послушной давать больше?
— Нет.
Те (10 лег 7 месяцев, девочка).
— Она должна была обеим давать поровну.
— Почему?
— Потому что, если это две ее дочери, она должна любить их обеих одинаково.
Сон (10 лет 7 месяцев).
— Если она дает больше хорошей, то другая будет еще хуже.
— А это справедливо — давать больше послушной?
— Нет.
— Почему?
— Потому что несправедливо давать ей все за то, что она хорошая.
Жаке (11 лет).
— Мама поступала плохо.
— Почему?
— Она должна была каждой давать по одинаковому куску пирога. Может быть, это не ее вина, что она была непослушной. Может быть, это вина ее родителей.
— Нет, это была ее вина.
— Все равно ей нужно было давать такой же кусок пирога.
Дис (11 лет, девочка).
— Она должна бы была обеим давать одно и то же.
— Почему?
— Потому что иначе она всегда будет более гадкой. Она озлобится против своей сестры.
— Почему она озлобится?
— Потому что ей будут давать только маленький кусочек пирога.
— Это справедливо — то, что делает мама?
— Это несправедливо.
Эри (12 лет 5 месяцев).
— Она должна обеих любить одинаково, не делая разницы. Она может больше любить послушную, но не должна показывать этого, чтобы не вызывать зависти.
Хол (12 лег 5 месяцев, девочка).
— Несмотря на то, что другая не была послушной, она не должна делать между ними разницы. Она должна наказать ее по-другому.
— Почему она не должна делать разницы?
— Нужно любить своих детей одинаково. Иначе другой завидует.
Деж (13 лет 12 месяцев).
— Это несправедливо. Напротив, мама должна была бы быть одинаковой и с другой. Она, может быть, стала бы лучше. Может быть, из-за этого она и стала завистливей и хуже, чем была. Каковы бы они ни были, все равно нужно любить своих детей.
Порт (10 лет 10 месяцев, девочка).
— Это несправедливо. Вторая девочка видела, что ее не любят. Ей трудно исправиться.
Мы видим, насколько четко выступает противоположность этих двух типов ответов. Для маленьких необходимость санкции одерживает верх настолько неоспоримо, что вопрос равенства даже не ставится. Для больших же, напротив, дистрибутивная справедливость главенствует даже после размышления над всем комплексом имеющихся налицо данных. Правда, оба типа ответов можно встретить и в том и в другой возрасте, хотя меняются пропорции. Но ведь совершенно естественно, что в столь щепетильном вопросе эволюция морального суждения не может выступать с такой четкостью, как эволюция просто констатирующего суждения, поскольку существует множество всевозможных влияний. В той среде, где наказание практикуется шире и где правило довлеет над ребенком, этот последний (если в нем не вспыхивает внутренний протест) долгое время продолжает считать, что санкция должна главенствовать над равенством. В тех многочисленных семьях, где моральное воспитание обеспечивается скорее примером, чем постоянным надзором родителей, идея равенства имеет возможность развиться раньше. Таким образом, в моральной психологии не может стоять вопроса четко разграниченных стадий. Тем более показательна та эволюция, которую мы наблюдаем с 6 до 13 лет и в отношении которой возраст 9 лет представляется нам переломным. От 70 до 40% — разница действительно заметная, особенно учитывая, что после 12-13 лет предпочтение санкции отдает лишь 25% детей, среди которых были проведены исследования.
Прежде чем переходить к анализу других историй и извлекать урок из этих фактов, отметим, насколько отличаются друг от друга позиции тех детей, которые стоят за примат воздаяния, и тех, кто отстаивает полное равенство. Первые не стремятся к тому, чтобы понять психологический контекст: они судят о поступках и санкциях, как о чистых данных, проставленных в уравнении, и этот род механической морали, этот материализм ретрибутивной справедливости, столь близкий к изученному нами ранее моральному реализму, делает их нечувствительными к человеческим нюансам проблемы. И, напротив, большая часть ответов, которые мы приводили в качестве примеров преобладания эгалитарных тенденций, свидетельствуют о намного более тонком моральном понимании: предпочтение, проявляемое матерью по отношению к послушному ребенку, подействует удручающе на другого, сделает его завистливым, толкнет его на бунт и т. п. Все эти столь справедливые замечания Прева, Сона, Эри и других достаточно ясно показывают нам, что ребенок не превращает свой ответ в урок морали, как это имело место у тех детей, которые защищают санкцию, но стремится понять внутреннюю ситуацию, что происходит, само собой разумеется, под влиянием того опыта, который приобрел он сам, или под влиянием наблюдений. И именно в этом смысле мы и можем еще раз противопоставить сотрудничество, источник взаимопонимания, принуждению, которое всегда составляет источник морального вербализма. Жаке даже допускает, что дети не всегда являются непослушными по своей собственной вине, но иногда это происходит по вине родителей. Психолог мог бы только изумиться этому замечанию, до которого пока еще не может подняться здравый смысл среднего взрослого. Короче говоря, уже сейчас мы можем утверждать, что те дети, которые ставят ретрибутивную справедливость выше справедливости дистрибутивной, присоединяются к позиции принуждения взрослых, тогда как тех из них, кто предпочитает санкциям равенство отношений между детьми (или, реже, отношения взаимного уважения между детьми и взрослыми), научили уже лучше понимать психологические ситуации и судить на основе моральных норм нового типа.
Мы видим (заметим это вскользь), насколько приводимые нами результаты опроса подтверждают наблюдения, подытоженные в § 1 относительно суждений ребенка о пользе санкций. Для большинства детей, старшего возраста, именно тот ребенок, до понимания которого доведено значение его поступков, а не ребенок строго наказанный, менее расположен к рецидивам. Точно так же и в отношении вопроса, который разбирается в настоящем параграфе: считают, что систематическая санкция приносит вред, именно те дети, психологическое чувство которых стало тоньше в результате приобретения семейного и социального опыта.
Перейдем ко второй истории, в которой ребенок должен дать анализ той же самой проблеме, но в связи с незначительными проступками, не имеющими серьезного морального значения:
«Однажды в выходной день мама гуляла со своими детьми по берегу Роны. В четыре часа дня она дала каждому по маленькой булочке. Дети принялись за еду. А самый маленький, который оказался невнимательным, уронил свою, булочку в воду. Что делать маме? Должна ли она дать ему еще булочку? Что скажут большие?» Ответы могут быть трех типов: не давать второй булочки (санкция), дать еще, но каждому, чтобы каждый получил поровну (равенство), или: дать ему еще, потому что он маленький (справедливость высшего типа équité — то есть равенство, учитывающее конкретные обстоятельства, в данном случае разницу в возрасте).
М-ль Рамбер, которая опросила 167 детей, получила следующие цифры:
| санкция | равенство | справедливость высшего типа | |
| 6-9 лет | 48% | 35% | 17% |
| 10-12 лет | 3% | 55% | 42% |
| 13-14 лет | 0% | 5% | 95% |
Мы, со своей стороны, представили другим детям такой вариант аналогичного рассказа, который не давал основания для внесения элемента справедливости высшего типа (équité), имеющего место в вышеприведенном рассказе вследствие разницы возраста.
«Мама каталась со своими детьми в небольшой лодке по озеру. В четыре чеса она дала каждому по булочке. Но один из мальчиков “дурил” на краю лодки. Он склонился над водой и уронил свою булочку. Что нужно было делать: не давать ему больше ничего или каждый должен дать ему по кусочку от своей булочки?»
Здесь цифры следующие: 57% за санкцию и 43% за равенство между 6 и 8 годами и 25% за санкцию и 75% за равенство между 9 и 12 годами.
Вот примеры ответов детей, склоняющихся к санкции (по первой истории).
Ва (6,5 лет).
— Не нужно ему больше давать, потому что он уронил ее.
— Что сказал большой?
— Он был доволен, потому что маленький уронил свою булочку. Он сказал, что это плохо.
— А было бы справедливо дать ему еще раз?
— Нет, он не должен был ронять своей булочки.
Мон (6,5 лет, девочка).
— Совершенно не нужно давать еще раз.
— Почему?
— Потому что мама была недовольна.
— А что бы сказала старшая сестра?
— Что нужно дать ему еще одну (здесь следует обратить внимание на противопоставление солидарности и воздаяния).
Пел (7 лет).
— Совершенно не нужно давать ему еще раз. Он не должен был ронять.
— А что бы сказали старшие братья, если бы маленькому больше не дали?
— Что это несправедливо. Они бы сказали: «Он уронил булочку в воду, дай ему еще одну».
— А это хорошо — дать ему еще одну?
— Нет, потому что он не был достаточно умным.
Дэд (8 лет).
— Не нужно ему больше давать, потому что он ее уронил.
— Что сделала мама?
— Она ворчала.
— А что подумали старшие братья?
— Что это справедливо, потому что он был невнимательным.
Ви (9 лет).
— Не нужно давать ему еще.
— Почему?
— Для наказания.
Ответы в пользу санкции, полученные по поводу истории с лодкой, естественно, того же типа. Приведем два примера, которые яснее всего показывают, насколько гетерономен и зависим от воли родителей критерий справедливости для тех детей, у которых воздаяние преобладает над равенством.
Шма (7 лет).
— Незачем было дурить на лодке. Это научит его на следующий раз.
— Тогда что же нужно было делать?
— Не делиться.
— А если бы мама приказала поделиться?
— Нужно было бы послушаться.
— Но это было бы справедливым или нет?
— Справедливо, потому что нужно слушаться свою маму.
Жюн (9 дет).
— Делиться не нужно, потому что это его вина.
— А его братья решили поделиться. Это справедливо?
— Я не знаю.
— Это по-доброму? Это благородно?
— Да, это по-доброму.
— Справедливо или благородно?
— Больше благородно, чем справедливо.
— Мама сказала поделиться. Это справедливо?
— Да, тогда это справедливо.
Рассмотрим теперь примеры детей, для которых равенство должно главенствовать над санкцией. В сущности говоря, уже в предыдущей группе мы находим субъектов, которые обращаются к равенству: нужно, говорят они, наказать мальчика за легкомыслие, иначе он имел бы две булочки вместо одной, что противоречит равенству. Но перед ними эта проблема вставала лишь как производная по отношению к проблеме санкции, тогда как у детей следующей группы стремление к равенству образует подлинный принцип и главенствует над какой бы то ни было санкцией.
Ска (7 лет).
— Нужно дать ему еще, потому что маленькие еще не очень умны: они не знают, что делают.
— Это справедливо по отношению к большим или нет?
— Было бы несправедливо, если бы у большого была булочка, а у маленького нет. Большой должен был бы поделиться.
Пер (11 лет).
— Ему должны дать еще, потому что это не его вина, что он уронил булочку, и несправедливо, чтобы у него было меньше, чем у других.
Кса (12 лет).
— Ему должны дать еще немного, оторвав от булочки то, что он уже успел съесть.
— А что говорят остальные?
— В зависимости от того, злые они или добрые, они говорят: «ему дают столько же, сколько и нам — это справедливо», или: «тем хуже для него».
Мел (13 лет, девочка).
— Нужно было бы поделить то, что осталось у остальных, чтобы дать маленькому еще.
— Это справедливо — дать ему еще?
— Да. Но ребенок все же должен был быть более внимательным.
— Что значит— «справедливо»?
— Это равенство между всеми.
Вот еще несколько ответов, полученных по поводу истории с лодкой. Этот вариант отличается от предыдущего тем, что в нем больше акцентируется характер проступка у ребенка, потерявшего свою булочку, и тем, что этот мальчик не фигурирует как младший. Санкция, таким образом, имеет тем большие шансы одержать верх над равенством. Тем не менее реакции идентичны, и потребность в равенстве после 7-8 лет даже противоречит санкции, провозглашенной взрослым.
Вал (7 лет).
— Нужно поделиться.
— Но мама сказала: «Нет, так ему и надо. Нечего было дурить. Не делитесь». Это справедливо?
— Это несправедливо, потому что тогда он имел бы меньше, чем другие.
— А когда дурят, разве это несправедливо тогда иметь меньше, чем другие?
— Если бы ты был папой, что бы ты сказал?
— Что нужно дать ему еще.
Зеа (8 лет).
— Нужно поделиться.
— А поделиться — это справедливо или только проявление доброты?
— Справедливей.
Но мама сказала: «Нет, это его вина».
— Я бы поделился.
— Даже если мама говорит нет?
— Да, нужно делиться.
Роб (9 лет).
— Нужно дать ему еще.
— Но он дурил.
— Нужно поделиться.
— Что он делал?
— Он забавлялся. Иногда теряют деньги. Это хуже.
— Но мама запретила наклоняться к воде. Что она должна была сказать — что надо дать ему еще или нет?
— Она должна была сказать, что нужно делиться.
— А что должны были сказать остальные мальчики?
— Что нужно поделиться, потому что это несправедливо.
Скмо (10 лет).
— Нужно, чтобы каждый дал ему по маленькому кусочку.
— Так справедливей или просто благородней?
— Это благороднее и также справедливее.
— А если мама говорит, что не надо делиться?
— Нужно послушаться, но это несправедливо.
Рассмотрим теперь несколько примеров, когда дети, не используя, естественно, адекватного словаря, различают вместе с юристами простую справедливость (justice) и справедливость высшего типа (équité). По мнению этих детей, с точки зрения чистой справедливости не нужно было бы ничего вновь давать тому, кто уронил свою булочку, потому что он имел свою долю, как и другие, и только его касается, что он потерял свое добро. Но, оставив в стороне чистую справедливость, следует учесть конкретные обстоятельства: ребенок маленький, неловкий и т. д. Следовательно, своего рода высшее равенство требует, чтобы ему дали вновь. Подобное отношение наблюдается, естественно, только у детей с 9 до 12 лет. Такие чувства ребенок испытывает и раньше, но он не отличает их от чувства чистой и простой справедливости.
Вот примеры.
Леп (9 лет, девочка).
— Нужно дать еще раз.
— Чтобы сказали большие?
— Это несправедливо. Ты дала маленькому две булочки, а нам по одной.
— Чтобы ответила мама?
— Он самый маленький. Вы должны быть рассудительными.
Бра (9 лет).
— Он не должен был ее ронять. И ему не полагалось получать ее вновь. Но все равно было бы справедливей, если бы ему дали еще раз.
— Это было бы справедливей или просто благородно?
— Это было бы скорее благородно, потому что он не должен был ронять в воду.
Камп (11 лет, девочка).
— Малыш должен быть внимательней. Но он маленький. И поэтому ему можно дать еще кусочек.
— Что сказали остальные?
Они завидовали и говорили, что нужно было дать по кусочку и им. Но маленький заслуживал того, чтобы ему дали еще кусочек. Большие должны были бы понять это.
— Ты находишь это справедливым — дать ему вновь?
— … Да. С малышами так не поступают. Малыши ведь не понимают, что делают.
Перейдем теперь к третьей из наших историй. Мы будем здесь кратки, поскольку ответы, данные в связи с этой историей, полностью подтверждают предыдущие. Но ввиду того, что санкции здесь особенно строги, чувство равенства раньше, чем в других историях, берет верх над потребностью воздаяния.
«В семье было несколько братьев. У всех разорвались ботинки. Однажды папа велел им отнести свои ботинки сапожнику для ремонта. Но поскольку один из них несколько дней назад проявил непослушание, папа сказал ему: “А ты не пойдешь к сапожнику. Ты походишь и с дырами, потому что ты непослушный”« .
Ответы детей 6 и 7 лет делятся следующим образом: 50% за равенство и 50% за санкцию, начиная же с 8 лет, напротив, около 95% детей стоит за равенство.
Вот два примера детей, одобряющих такую санкцию:
Неу (7 лет).
— Что ты думаешь об этом?
— Это справедливо.
— Почему?
— Потому что он был непослушным.
Фал (7 лет).
— Это справедливо.
— Почему?
— Потому что он был нехорошим.
— Но справедливо или нет то, что ему не поставили новых подметок?
— Это справедливо.
— Если бы ты был папой, то бы разрешил ему все равно нести свои ботинки к сапожнику или нет?
— Я бы не разрешил.
И вот несколько примеров детей, которые стоят за равенство:
Роб (9 лет).
— Это несправедливо. Папа должен был починить подметки всем детям.
Валт (10 лет).
— Это несправедливо.
— Почему?
— Потому что один мальчик был бы хорошо обут, а другой бы промачивал ноги.
— Но ведь он был непослушным… Как мы должны считать в данном случае?
— Что это несправедливо.
Нюс (10 лет).
— Это несправедливо.
— Что должен бы был сделать папа?
— Наказать его как-нибудь по-другому.
Таким образом, как бы мы ни варьировали наши истории, ответы все время одни и те же. В случае конфликта между ретрибутивной и дистрибутивной справедливостью маленькие защищают санкцию, а большие — равенство. Идет ли речь о санкциях чисто искупительных, как в историях 1 и 3, или о санкциях последствием поступка, как в истории 2 — результат один и тот же.
Кстати отметим, прежде чем давать интерпретацию, что здесь, как и при изучении морального реализма, реакция при опросе (то есть теоретические рассуждения ребенка) всегда на 1-2 шага отстает от реакции этого же ребенка, имеющей место в жизни, то есть от аффективных моральных чувств. Тот же самый семилетний ребенок, который считает справедливыми санкции, изложенные в наших историях, несомненно, почувствовал бы их несправедливость, если бы дело касалось его самого или его реальных товарищей. Опрос, таким образом, неизбежно деформирует моральное суждение. Но подлинная проблема, как и раньше, здесь сводится к тому, чтобы уяснить, являются ли результаты опроса просто отстающими от жизни или же они не соответствуют ничему из пережитого. Как и по поводу морального реализма, мы полагаем, что здесь имеет место именно отставание и что наши результаты вполне соответствуют тому, что наблюдается в реальной жизни, каковы бы ни были смещения.
В общих чертах, следовательно, мы можем с уверенностью сказать, что если в течение первых лет одерживает верх санкция, то в конечном итоге в ходе дальнейшего умственного развития над ней торжествует идея равенства.
К чему приведет такая эволюция? Что равенство гораздо ближе, чем санкция, к «обоюдности» , это само собой разумеется. Что касается искупительной санкции, о ней мы не можем сказать ничего нового. Мы не видим иного пути возникновения этого понятия, как под воздействием принуждения взрослых. В самих мыслях о добре и зле нет ничего, что подразумевало бы возмущение (recompense) или кару. Иными словами, только в силу внешних ассоциаций альтруистические или эгоистические чувства связываются с ожиданием санкции. Если это так, то как можно объяснить такого рода ассоциации, если не тем, что начиная с самого раннего возраста поведение ребенка санкционировано взрослыми?
Но как объяснить тот факт, что ретрибутивная справедливость, в течении первых лет жизни систематически одерживая верх в конфликтах со справедливостью дистрибутивной, уменьшается с годами? Ведь нельзя, однако, утверждать, что страх перед наказанием в десять лет менее силен, чем в шесть. Напротив, начиная с 7-8 лет к наказаниям в семье прибавляются еще и школьные наказания, и если санкции в этом возрасте, быть может, применяются несколько реже, чем в 4-5 лет, зато они берут реванш своей тяжестью. Значение ретрибутивной справедливости должно бы было, таким образом, увеличиться с возрастом и быть достаточно сильным, чтобы подавить потребность в равенстве там, где она проявляется. Почему же этого не происходит?
Совершенно очевидно, что все дело в том, что вступает в действие новый фактор. Этот новый фактор — потребность в равенстве. Далеко не идентичная по своей форме для разного возраста, эта потребность приобретает все большее и большее значение вместе с нравственным развитием ребенка. При анализе этой проблемы возможно два решения. Прежде всего эгалитаризм, подобно ретрибутивной справедливости, мог бы проистекать из уважения ребенка к взрослому. Есть весьма щепетильные в вопросах справедливости родители, внушающие своим детям живую заботу о равенстве. При таком решении можно было бы говорить, что дистрибутивная справедливость как бы выявляет здесь второй аспект принуждения взрослых.
Но возможно и другое: идея равенства могла бы развиваться путем реакции одних детей на других, иногда даже в противовес взрослому. Очень часто именно перенесенная несправедливость заставляет ребенка осознать законы равенства. Но во всяком случае трудно себе представить, каким образом такое понятие могло бы стать определенной реальностью для ребенка прежде, чем он начнет общаться в семье или школе с себе подобными. Прямые взаимоотношения ребенка и взрослого не приводят к возникновению идеи равенства. Эгалитаризм, рождающийся лишь в результате контакта детей между собой, может развиваться только вместе с прогрессом сотрудничества между детьми.
На основании вышеизложенного материала мы не можем еще сделать окончательного выбора между этими двумя объяснениями, и именно для того, чтобы облегчить такой выбор, мы и проведем анализ, которому посвящен следующий параграф. Однако даже те факты, которые только что были изложены, говорят уже скорее в пользу второго решения. Мы отмечали, что защитники ретрибутивной справедливости — в целом это отнюдь не те дети, которые тоньше в психологическом отношении: это скорее апологеты, чем моралисты или психологи. Защитники же равенства, напротив, обнаруживают обостренное чувство моральных конфликтов. И это чувство, как нам кажется, весьма часто возникает у них в результате размышлений над ошибками взрослого. Во всяком случае, примечательно наблюдать, с какой силой умеют они противопоставлять справедливость решениям авторитета.
Но все это пока еще только первые впечатления, а теперь мы постараемся провести более глубокий анализ дистрибутивной справедливости и равенства между детьми.
§ 5. Равенство и авторитет
Прежде всего, нам кажется, следует определить, в какой форме и в какой связи с возрастом возможны конфликты между чувством справедливости и авторитетом взрослых. Обращаясь к воспоминаниям детства, мы часто можем найти в качестве примеров несправедливости (оставив, естественно, в стороне случаи немотивированных санкций) неравенство в обращении со стороны родителей. Трудно, в самом деле, при распределении работы между несколькими детьми или проявляя свое чувство или свой интерес к каждому ребенку, соблюдать строгое равенство и не задевать самых сокровенных чувств. В частности, нередко случается, что ребенок постоянно или временами испытывает то чувство «приниженности», о котором так много говорит Адлер и которое делает даже лучших из этих детей, вопреки их собственному желанию, завистливыми по отношению к братьям и сестрам. Малейшая неосторожность по отношению к такого рода чувствительным детям вызывает в них смутное чувство несправедливости, обоснованное или необоснованное. Что же произойдет, если мы в общей и схематической форме, которая неизбежна при массовом опросе, расскажем детям истории, где потребность равенства сталкивается с авторитетом? Примут ли они правоту взрослого из уважения к авторитету (поскольку справедливость отождествляется здесь с законом, даже если этот последний несправедлив), или же они будут защищать равенство из уважения к внутреннему идеалу, даже если идеал этот противоречит послушанию? Как и следовало ожидать на основании ранее приведенных результатов, мы обнаружим, что у детей младшего возраста преобладает первое решение и с возрастом происходит очень четкая эволюция в направлении второго решения.
Использовали мы четыре следующих истории.
История 1.
В одном лагере скаутов (безразлично, мальчиков или девочек) каждый должен был работать по очереди, чтобы нести охрану и заботиться о порядке. Один должен был делать покупки, другой — мыть посуду, третий — доставать дрова, или подметать и т. д. Однажды случилось так, что они остались без хлеба. Тот, кто должен был заботиться о покупке, уже ушел. Тогда начальник попросил одного скаута, который выполнил уже другую работу, сходить еще и за хлебом. Как должен поступить этот скаут?
История 2.
Мама попросила своих маленьких сына и дочку помочь ей немного в уборке, потому что она устала. Девочка должна была вытереть посуду, а мальчик сходить за дровами. Но вот мальчик (или девочка) убежал (или убежала) играть на улицу. Тогда мама велела всю работу выполнить другому. Что он на это ответил?
История 3.
В семье было три брата, один старший и двое близнецов[1]. Каждое утро они чистили своя ботинки. Однажды старший заболел. Тогда мама велела одному из них, кроме своих, вычистить также ботинки старшего брата. Что ты думаешь об этом?
История 4.
У папы было два сына. Один всегда ворчал, когда его просили сходить за покупками. Другому нравилось это ничуть не больше, но он ходил, ничего не говоря. И папа чаще посылал того, который не ворчал. Что ты думаешь об этом?
Хотя мы и не придаем слишком большого значения цифрам, все же небезынтересно привести те данные, которые получила м-ль Рамбер, обследовав около 150 детей с 6 до 13 лет в Женеве и кантоне де Вод по историям 1 и 2. Закономерность этих результатов показывает во всяком случае, что речь идет о явной эволюции в зависимости от возраста: маленькие склоняются к авторитету и чаще всего находят справедливым то, что было ребенку приказано (причем это не только необходимость слушаться, требуемое действие является в данном случае справедливым само по себе, поскольку оно соответствует отданному приказу), тогда как дети старшего возраста склоняются к равенству и находят приказ, о котором идет речь в каждой из этих историй, несправедливым.
Мы, со своей стороны, используя истории 3 и 4, обнаружили, что около 75% детей от 5 до 7 лет, опрошенных нами в Невшателе, защищают послушание, тогда как в возрасте от 8 до 12 лет 80% стоит за равенство. Но оставим эти цифры и перейдем к качественному анализу, потому что только качественный анализ в состоянии показать нам, что именно хочет сказать ребенок и рассуждает ли он со знанием дела.
Наблюдаются четыре типа ответов. Прежде всего есть дети, которые считают, что приказ взрослого «справедлив» сам по себе, и которые, таким образом, не проводят различия между тем, что справедливо, и тем, что просто соответствует полученному приказу или закону. Затем есть дети, считающие приказ несправедливым, но полагающие, что правило послушания должно главенствовать над справедливостью: следовательно, согласно мнению этих детей, полученный приказ сле- дует исполнять без рассуждений. Дети этого типа отличают, таким образом, справедливость от послушания, но полагают несомненным, что это последнее должно брать верх над справедливостью. В статистике мы объединили обе группы в одну, включив сюда все промежуточные нюансы между ними. В-третьих, имеются дети, которые находят приказ несправедливым и предпочитают справедливость послушанию.
| возраст | история 1 | история 2 | ||
| послушание | равенство | послушание | равенство | |
| 6 лет | 95% | 5% | 89% | 11% |
| 7 лет | 55% | 45% | 41,2% | 58,8% |
| 8 лет | 33,8% | 66. 65 | 22.2% | 77,8% |
| 9 лет | 16,6% | 83,4% | 0 | 100% |
| 10 лет | 10% | 90% | 5,9% | 94.1 |
| 11 лет | 5% | 93% | 0 | 100% |
| 12 лет | 0 | 100% | 0 | 100% |
И, наконец, в-четвертых, есть такие дети, которые равным образом находят приказ несправедливым и не считают правильным пассивное послушание, но спору или бунту предпочитают подчинение из великодушия. В статистике мы эти две группы объединили в одну, поскольку и там, и там характерным признаком является автономия, которую приобретает чувство справедливости.
Вот примеры первого типа, которые встречаются, естественно, только у маленьких.
Бар (6,5 лет, девочка). История 1.
— Она должна сходить за хлебом.
— Почему?
— Потому что ей приказали.
— А это справедливо или несправедливо — то, что ей приказали?
— Да, это справедливо, потому что ей велели.
Цур (6,5 лет). История 1.
— Он должен сходить за хлебом.
— Почему?
— Чтобы быть послушным.
— А справедливо или несправедливо то, что его об этом попросили?
— Да, его попросил его руководитель.
История 2.
— Он должен сходить за дровами.
— Почему?
— Потому что его сестра оказалась непослушной, а он должен проявить великодушие.
Геп (7 лет, девочка). История 1.
— То, о чем ее попросили, справедливо?
— Справедливо, потому что она должна была сходить за хлебом.
— Даже если это не ее работа?
— Да. Ей приказали сходить.
История 2.
— Это справедливо, потому что ему велела мама.
Циг (6 лет и 8 месяцев). История 2.
— Она должна выполнять обе работы, потому что ее брат не захотел.
— Это справедливо?
— Это очень справедливо. Она поступает хорошо.
(Циг, как может показаться из этого ответа, не понимает смысла слова «справедливо». Он между тем приводит в качестве примера несправедливости неравный раздел. Понятие справедливого, таким образом, в случае этой истории ассимилируется им с тем, что соответствует послушанию.)
Кюн (9 лет). История 3.
— Это справедливо?
— Я думаю, что да.
— А что сказал второй брат?
— Что нужно дать три ботинка одному и три другому.
— И как же тогда?
— Нужно делать то, что сказала мама.
— Но это справедливо или нужно так делать потому, что сказала мама?
— Справедливо!
Для нас ясна, таким образом, природа этих ответов. Было бы преувеличением сказать, что ребенку до 6-7 лет неизвестно понятие справедливости. Многие из упомянутых выше субъектов колебались прежде, чем объявить справедливым приказы, о которых идет речь в наших историях. Но то, что является справедливым, не отличается в их понимании от того, что соответствует авторитету, и идея равенства возникает поэтому только в той мере, в какой нет конфликта с авторитетом. Следовательно, для большинства маленьких детей само собой разумеется, что полученный приказ, даже если он противоречит равенству, справедлив, ибо исходит от взрослого: то есть справедливость — это не что иное, как закон. Для более старших из детей предшествующей группы это уже не является больше само собой разумеющимся, но они еще продолжают считать, что так должно быть.
Факты эти подтверждают весьма интересный тезис М. Бо- вэ[2], согласно которому ребенок начинает с того, что приписывает своим родителям моральное совершенство, и только к 5-7 годам начинает открывать или признавать их возможные несовершенства. Впрочем, мы к этому еще вернемся. Единственный вопрос, который следует поставить в настоящее время — это вопрос о том, развивает или задерживает такое систематическое уважение ребенка к взрослому формирование эгалитарной справедливости. На основе вышеприведенных ответов можно выдвинуть гипотезу, что одностороннее уважение, нейтральное в своем содержании по отношению к дистрибутивной справедливости (родители могут использовать уважение, объектом которого они являются, с равным успехом и для того, чтобы внушить пример справедливости, и для того, чтобы навязать ребенку столь противоположное этой справедливости правило, как право старшинства и т. п.), самим своим механизмом создает препятствие для свободного развития чувства равенства. В этом случае отсутствует равенство между взрослыми и детьми. Взаи- мообоюдность же между детьми не может стать результатом приказа. Навязанная извне, она приводит к эгоистическим расчетам или же остается подчиненной авторитету и внешнему правилу, которое в сущности является отрицанием обоюдности как таковой. Для субъектов, ответы которых мы только что приводили, правильным кажется только то, что внушено извне. Это совершенно противоположно той самостоятельности, которой требует развитие справедливости: справедливость обретает смысл только в том случае, когда она оказывается выше авторитета.
Рассмотрим теперь примеры второй группы ответов. Ребенок высказывается за послушание в целом, но без полного внутреннего согласия: авторитет продолжает главенствовать над справедливостью, но уже не смешивается с ней.
Кри (6 лет). История 1.
— Это справедливо?
— Нет, девочка делает больше. Она будет завидовать.
— Но она это сделала или нет?
— Сделала.
— Это нашли справедливым?
— Нет, она, видимо, сказала: «Это не я должна была идти за хлебом».
— А почему же она это сделала?
— Потому что так велел начальник.
Дэд (7 лет, девочка). История 2.
— Она должна была сходить за дровами, потому что так велела ее мама.
— Это справедливо?
— Нет, потому что должен был пойти другой.
Тру (6 лет 7 месяцев). История 2.
— Она должна была бы делать только одну работу.
— Почему?
— Несправедливо, если мальчик не идет за дровами.
— Но он же не пошел, как тогда поступить?
— Она все равно должна была это сделать.
— Почему?
— Нужно слушаться.
Херб (9 лет, девочка) История 2.
— Она должна была тотчас пойти за дровами.
— Почему?
— Потому что когда просят, нужно сразу же идти.
— Это справедливо?
— Нет. Была не ее очередь.
— А почему же она это сделала?
— Чтобы послушаться.
Нюс (10 лет). История 4.
— Нужно было, чтобы каждый вычистил по три ботинка
— Но мама сказала, что один должен чистить два, а другой четыре. Это справедливо?
— Несправедлива.
— Мама вышла из комнаты. Как поступили ребята: как их просили или каждый вычистил по три ботинка?
— По три каждый.
— Это хорошо?
— Было бы лучше сделать так, как сказала мама.
— Это справедливо?
— Хотя так сказала мама, но это несправедливо.
Рен (11 лет). История 2.
— Он это сделал.
— Почему?
— Нужно слушаться.
— Это справедливо?
— Нет, не очень.
Мы видим, что эти дети, защищая примат послушания проводят различие между тем, что справедливо, и тем, что предписано авторитетом.
Рассмотрим теперь примеры третьей группы, то есть тех детей, которые ставят справедливость выше подчинения.
Вал (7,5 лет). История 2.
— Она не должна была идти, потому что это не ее работа.
— Почему она не должна была идти?
— Потому что это была не ее работа.
— То, что попросила мама, было справедливо?
— Нет. Она не должна была идти. Она должна была сделать свою работу, а мальчик свою.
— А если мама ее попросила.
— … Она бы пошла.
— Почему?
— Потому что… она была бы вынуждена.
Вал отдает, таким образом, должное материальному принуждению, но не признает внутреннего обязательства.
Лан (7 лет 6 месяцев). История 1.
— Он не должен был так делать, потому что это не входило в его обязанности.
— А попросить его об этом было справедливо или нет?
— Несправедливо.
История 2.
— Она не должна была так делать, и несправедливо, что за дровами пошла девочка.
Нэ (8 лет). История 1.
— Он отказался, потому что это была не его работа.
Дол (8 лет). История 3.
— Это было несправедливо. Следовало дать по ботинку каждому.
— Но мама приказала!
— Нужно было отдать один ботинок другому.
— Нужно было послушаться или поделить поровну?
— Следовало спросить у мамы.
История 4.
— Это несправедливо. Папа должен был просить также и другого.
— Но папа поступил именно таким образом.
— Это несправедливо.
— Что должен был делать мальчик? Не пойти? Пойти? Сказать папе, чтобы он послал другого?
— Он ничего не должен делать. Следовало никуда не идти.
Кла (9 лет, 8 месяцев, девочка). История 2.
— Она должна делать свою работу — свою, а не работу другого.
— Почему?
— Это несправедливо!
История 1.
— Она не должна была этого делать. Ей не следовало это делать.
— А справедливо было делать?
— Нет, это было несправедливо.
Пер (10 лет). История 1.
— Он не захотел идти. Он сказал, что идти следует другому, фри (11 лет). История 3.
— Он не должен был этого делать.
— Но мама ему велела.
— Мама не права. Это несправедливо.
Сшан (12 лет, девочка). История 2.
— Она не должна была этого делать. Это несправедливо, что она работала вдвойне за другого.
— А как же нужно поступить?
— Она должна была бы сказать своей маме: «Это несправедливо. Я не должна делать вдвое больше, чем другие».
Мы видим, таким образом, что для этих детей равенство побеждает все — не только послушание, в противоположность мнению детей второй группы, но и великодушие. Ответы детей четвертой группы, напротив, характеризуются той особенностью, что, провозглашая несправедливым полученный приказ, ребенок считает необходимым его выполнить из великодушия или услужливости. Детей этой группы не следует смешивать с детьми второй группы. В самом деле, субъекты второго типа считают, что послушание главенствует над справедливостью, тогда как те дети, реакции которых мы будем сейчас анализировать, стоят за добровольную взаимопомощь, которая выше и простой справедливости, и обязательного послушания. Разница, таким образом, очень большая. На одном полюсе справедливость подчинена послушанию, следовательно, принципу гетерономии; на другом справедливость сама превращается, совершенно автономно, в ту высшую форму обоюдности, которой является справедливость высшего типа (équité) — отношение, основанное не на чистом равенстве, но на реальной ситуации, в которой находится каждый индивид. И если справедливость в узком смысле (justice) противостоит послушанию, то справедливость высшего типа (équité) в данном случае состоит в том, что учитываются те особые отношения привязанности, которые объединяют детей с их родителями: неприятная работа, даже несправедливая с точки зрения равенства, становится таким образом законной, превращаясь в добровольное проявление великодушия. Такая позиция наблюдается почти исключительно лишь у больших детей: маленькие почти систематически смешивают великодушие и любезность с послушанием.
Вот несколько примеров.
Пер (11 лет 9 месяцев). История 1.
— Он пошел за хлебом.
— Это справедливо?
— Это несправедливо, но это великодушно.
Балт (11 дет 9 месяцев). История 2.
— Она так сделала.
— Что она подумала?
— Что ее брат не был великодушен
— Справедливо ли то, что она должна была это делать?
— Это несправедливо, но она это сделала для своей мамы.
Шап (11 лет 9 месяцев), который в связи с первой историей говорит, что «его начальник к нему пристал», отвечает в отношении истории 2: «Все зависит от его характера. Если он любит свою маму, он это сделает. Если же нет — он поступит так же, как поступила его сестра, чтобы не работать больше, чем она».
Пед (12 лет 5 месяцев) в связи с историей 1 сам проводит различие, которое, по нашему мнению, ярче всего характеризует настоящий тип ответов.
— Он должен пойти за хлебом.
— Что он подумал?
— Хозяин меня об этом попросил, и я должен оказать ему услугу.
— Это справедливо?
— Да, это справедливо, потому что он повиновался. Это не было бы справедливым, если бы его заставили, но раз он согласился, это справедливо.
Невозможно красноречивей провозгласить принцип самостоятельности, характеризующий позицию, о которой мы говорили: если заставляют сделать что-то, противоречащее равенству, то это несправедливо, но если соглашаются оказать услугу, то совершают нечто высшее по сравнению с справедливостью в узком смысле и беспристрастностью по отношению к начальству.
Жил (12 лет). История 2.
— Он не был доволен.
— Но он сделал это?
— Да.
— Это было справедливо?
— Нет.
— А почему же он это сделал?
— Чтобы доставить удовольствие своей маме.
Фри (12) лет. История 2.
— Она могла бы отказаться. Она подумала, что брат убежал играть, а она должна работать.
— А делать так было справедливо или нет?
— Несправедливо.
— Ты бы сделала или нет?
— Я бы сделала, чтобы доставить удовольствие маме.
Мы видим, таким образом, как из совокупности этих ответов выделяется достаточно четкий закон эволюции. Правда, здесь невозможно говорить о стадиях в собственном смысле слова, потому что весьма сомнительно, чтобы каждый ребенок проходил последовательно через все эти четыре позиции, которые мы только что охарактеризовали. Большей частью это дело характера и полученного воспитания. Четвертая из изложенных реакций могла бы, таким образом, возникнуть весьма рано, если бы мы решились заменить абсурдное беспрекословное послушание («Я этого хочу и, значит, это так») обращением к сотрудничеству. Мы знаем маленькую девочку, которая уже в три года соглашалась со всем, говоря своей матери: «Я хочу тебе помогать»,— хотя ее гордость восставала против какого бы то ни было принуждения. Кроме того, как мы уже говорили (повторяем, чтобы предупредить неизбежные возражения), совершенно очевидно, что результаты опроса отстают от результатов реального опыта.
Сделав эти оговорки, мы считаем возможным различить три основных этапа в развитии дистрибутивной справедливости по отношению к авторитету взрослого (и мы увидим, что о том же самом можно говорить при рассмотрении отношений между детьми).
В течение первого этапа справедливость не отделяется от авторитета законов: справедливо то, что приказал взрослый. И естественно, что именно во время первого этапа ретрибутивная
справедливость одерживает верх над равенством, как мы это видели в предыдущем параграфе. Следовательно, эта первая стадия характеризуется отсутствием понятия дистрибутивной справедливости, ибо понятие это подразумевает определенную самостоятельность и определенную свободу от авторитета взрослых. Но весьма вероятно, что уже на этой стадии
существуют какие-то примитивные проявления взаимообоюдности и что уже здесь, начиная с первых взаимоотношений между детьми, можно найти зародыши эгалитаризма. Но в силу того, что первенствует уважение к взрослому (то есть как раз на протяжении всего этого первого этапа), такие ростки способны дать место каким-то реальным проявлениям только в той мере, в какой они не вступают в конфликт с авторитетом. Таким образом, ребенок в возрасте с двух до трех лет будет считать правильным, чтобы пирог поделили поровну между ним и ему подобным или чтобы его друг одалживал ему игрушки точно так же, как он одалживает ему свои. Но если ему говорят, что другому нужно дать больше или оставить больше себе, он быстро превращает это в долг или в право. И напротив, сомнительно, чтобы такая позиция могла долго сохраняться у нормального ребенка десяти или двенадцати лет: для этого последнего справедливость основана на автономном чувстве, которое для него выше, чем полученный приказ.
Во время второго этапа развивается эгалитаризм, который одерживает верх над каким бы то ни было другими оценками. Дистрибутивная справедливость в случае конфликта противостоит, следовательно, послушанию, санкции и даже нередко более тонким доводам, к которым дети будут обращаться, когда начинается третий период.
И наконец, в ходе третьего этапа простой эгалитаризм уступает место более рафинированному понятию справедливости, которую мы можем назвать «справедливость высшего типа» (équité) и сущность которой состоит в том, чтобы никогда не ограничиваться равенством, не учитывая особой ситуации каждого. В сфере ретрибутивной справедливости такая высшая справедливость обязывает учитывать смягчающие обстоятельства, и мы уже видели выше, что такой элемент появляется в суждении ребенка сравнительно поздно. В сфере ретрибутивной справедливости равенство высшего типа заключается в том, чтобы учитывать обстоятельства, связанные с возрастом, с оказанными ранее услугами, и т. п. — короче говоря, в том, чтобы разнообразить эгалитарность. С примерами этого процесса мы еще встретимся в ближайшем параграфе.
Перейдем теперь к анализу ряда новых случаев, в которых уважение авторитета и чувство справедливости вступают в конфликт. Это случается только тогда, когда ребенок начинает стремиться к равенству с окружающими. Речь идет об обстоятельствах, в которых ребенок провозглашает свое равенство с самим взрослым. М-ль Рамбер в этом отношении пришла в голову удачная мысли изучить столь обычную для
ребенка ситуацию, когда его заставляют ждать в магазине, пропуская перед ним взрослых. Она спросила у своих испытуемых, справедливо ли заставлять детей ждать в магазине и обслуживать сначала взрослых. Реакция была предельно четкой. Почти все дети ответили категорически: «нет», большинство даже шестилетних детей утверждало с удивительным для этого возраста развитием, что каждый должен идти по очереди. Колебались в этом отношении только самые маленькие из опрошенных детей.
Вот два примера детей, отдающих преимущество взрослым.
Сан (6 лет).
— Маленькие не так заняты, как взрослые.
Па (7,5 лет).
— Обслуживать первым нужно того, кто первым пришел.
— А маленькие дети имеют такие же права, как и взрослые?
— Нет, потому что они меньше и не умеют еще как следует командовать. У взрослых много дел, и они должны спешить».
Па добавляет, что ему хочется быть большим, «чтобы иметь право командовать».
А вот несколько примеров тех детей, которые требуют чистого равенства.
Март (9 лет).
— Они (продавцы) не должны заставлять детей ждать.
— Почему?
— Потому что это несправедливо — заставлять их ждать. Взрослых всегда нужно обслуживать потом (в их очередь).
— Почему?
— Потому что маленькие иногда тоже спешат и потому, что это несправедливо (заставлять их ждать).
— Нужно обслуживать их по очереди или раньше, чем взрослых?
— По очереди.
Деп (9 лет).
— Это несправедливо. Нужно каждого обслуживать по очереди.
Ба (10 лет).
— Нужно обслуживать его (ребенка), когда подходит его очередь.
— Почему?
— Потому что это несправедливо — обслуживать сначала тех, кто пришел позднее.
Пре (10 лет).
— Даже если он маленький, он не должен ждать. Он такой же покупатель, как и взрослые.
Мы видим, насколько отчетливо свидетельствуют эти ответы о потребности равенства и насколько они отражают опыт, переживаемый в повседневной жизни.
Чтобы закончить анализ этого столкновения авторитета и равенства, попытаемся еще проанализировать две школьные ситуации, где могут функционировать одни и те же факторы: почему не нужно мошенничать в школе и можно ли доносить, если это в интересах взрослого или если взрослый приказывает?
Нечестные уловки — это реакция защиты, которую наша педагогическая система провоцирует у школьника. Вместо того, чтобы учитывать глубокие психологические тенденции ребенка, которые побуждали бы его к совместной работе, где конкуренция не противоречила бы сотрудничеству, школа обрекает ученика на изоляцию и использует только ту сторону конкуренции, которая помогает восстановлению одних учеников против других. Эта система чисто индивидуальной работы, идеальна, если считать целью педагогики школьные отметки и подготовку к экзаменам, но она превращается в помеху, если поставить перед собой задачу формировать мыслящих граждан. Ограничиваясь моральной стороной вопроса, можно сказать, что при такой системе возможен один вариант из двух. Или одерживает верх конкуренция, и тогда каждый стремится снискать расположение учителя, не заботясь о соседе, который испытывает трудности, а тот, оказавшись внизу, пытается схитрить. Или же верх одерживает товарищество, и тогда школьники организуют обман вместе, чтобы противиться школьному принуждению сообща. Вторая из этих систем защиты особенно четко проявляется в старших классах — по нашим личным наблюдениям, между 12 и 17 годами. В начальной школе подобных явлений почти не наблюдается[3]. При изучении первой из двух систем основная проблема сводится к тому, чтобы выяснить, почему обман осуждается ребенком: потому ли, что он запрещен учителем, или потому, что противоречит равенству между детьми?
Здесь результат опроса также весьма четок: он показывает постепенное уменьшение заботы об авторитете и соответственно увеличение потребности равенства. Результат тем более удивителен, что в том частном случае, к которому относятся наши примеры, авторитет и равенство не являются двумя единственно возможными решениями. На вопрос: «Почему не нужно списывать у своего товарища?» ответы действительно можно классифицировать в три основные группы:
- «Это запрещено», «это гадко», «это обман», «это ложь», «за это наказывают», и т. п. Все эти ответы мы объединяем в одну и ту же группу потому, что если проанализировать аргументацию ребенка, то решающим доводом здесь повсюду будет запрещение со стороны взрослого: жульничать гадко, потому что это обман, и т. д., и гадко обманывать, потому что это запрещено.
- Это противоречит равенству (наносит ущерб товарищу, это воровство по отношению к нему, и т. п.).
- Это бесполезно (ничего не выучишь, всегда поймают, и т. д.). Это вид ответа, скорее всего, идет от воздействия взрослых: ребенок в данном случае просто повторяем урок, прослушанный им раньше по случаю мошенничества. Этот ответ появляется, лишь начиная с 10 лет: 5% для 10 лет, 4% — в 11 лет и 25% — в 12 лет. Апелляция к авторитету взрослых проявляется в следующих пропорциях: 100% в 6 и 7 лет, 80% в 8 лет, 88% в 9 лет, 68% в 10 лет, 32% в 11 лет и 15% в 12 лет. Уменьшение, таким образом, совершенно явное. Подавляющее большинство детей этого типа ограничивается тем, что говорит — жульничество запрещено. Только ничтожное меньшинство ассимилирует его с ложью. И наконец, равенство является доводом, который защищает 16% детей 8-9 лет, 25% детей 10 лет и 62% детей 11-12 лет. Таким образом, в общих чертах можно сказать, что равенство одерживает верх с возрастом, тогда как значимость запрета взрослых пропорционально уменьшается.
Вот примеры ответов, апеллирующих к авторитету.
Мон (6,5 лет).
— Почему не нужно списывать у своего товарища?
— Учитель ругает за это.
Деп (6,5 лет).
— Нас наказывает учительница.
Тэ (6,5 лет).
— Потому что это гадко.
Мир (6,5 лет).
— Это некрасиво. За это наказывают.
Определение «это обман» дает всего лишь 5% детей 8-9 лет и 10% детей 10-12 лет:
— Он не должен списывать у своего товарища. Он обманул.
— Почему не нужно списывать?
— Потому что это обман.
А вот примеры детей, апеллирующих к равенству.
Тэ (9 лет 7 месяцев).
— Нужно стараться самому. Это несправедливо, если отметки будут одинаковыми. Нужно решить самому.
Вилд (9 лет 4 месяца, девочка).
— Это значит украсть его работу.
— А если учитель не знает?
— Это гадко по отношению к соседу.
— Почему?
— Сосед мог бы справедливо иметь хорошую отметку, а его этого лишают.
Приведем, наконец пример ребенка, для которого жульничество кажется совершенно естественным, а солидарность между детьми совершенно очевидно одерживает верх над стремлением к соревнованию:
Камп (11 лет 10 месяцев).
— Что ты думаешь о жульничестве?
— Те, кто не сумел выучить, должны иметь возможность немножечко подсмотреть, но для тех, которые могли выучить, это несправедливо.
— Одни мальчик списал у своего товарища задачки. Это справедливо?
— Он не должен бы был списывать. Но если он неумный, в общем он в какой-то мере имеет на это право.
Эта последняя позиция представляется исключением из ответов обследованных нами детей. Вполне возможно, однако, что думать так могли и другие, только не решились этого сказать.
Если слишком буквально подходить к ответам, обращающимся к равенству, может показаться, что конкуренция берет у ребенка верх над солидарностью. Но это только видимость.
На самом деле равенство возрастает вместе с солидарностью. Именно это покажет нам сейчас анализ последнего из вопросов, который мы рассмотрим для получения дополнительной информации о конфликтах между авторитетом взрослых, с одной стороны, и равенством или детской солидарностью, с другой. Это вопрос о «доносе».
Презрение всех школьников и спонтанные санкции, которые возникают по отношению к «шпикам» или «ябедам» (показателен сам по себе уже язык ребенка), показывают с достаточной ясностью, что мы имеем дело здесь с существенным пунктом детской морали. Хорошо ли нарушать солидарность между детьми в пользу авторитета взрослых? Как правило, сам взрослый, если в нем есть хоть капля благородства, считает, что нет. Но бывают в виде исключения отдельные учителя и родители, которые настолько лишены педагогического здравого смысла, что толкают ребенка на донос. Нужно ли в этом случае повиноваться старшему или следует отдавать предпочтение солидарности? Мы поставили детям этот вопрос, приведя историю одного отца — историю, сильно отдаленную в пространстве и времени:
«Очень далеко отсюда и очень давно жил один папа, у которого было двое сыновей. Один был умный и послушный, другой же был неплохим мальчиком, но часто делал глупости. Как-то раз папа отправляется в поездку и говорит первому: “Смотри как следует за тем, что делает твой брат, а когда я вернусь, ты мне расскажешь”. За время отсутствия отца брат совершил несколько глупостей. Когда же отец возвратился, он просит другого брата все ему рассказать. Что должен был делать этот брат?»
Мы находим здесь весьма четкий результат. Подавляющее большинство маленьких (около 90% детей 6-7 лет) считает, что нужно все рассказать отцу. Подавляющее большинство больших (после 8 лет) считает, что не нужно ничего говорить, а некоторые даже предательству брата предпочитают ложь.
Вот примеры различных позиций, начиная с полного подчинения взрослому авторитету.
Вел (6 лет).
— Что он должен был сказать?
— Что другой был гадким.
— А это было справедливо — так сказать, или нет?
— Справедливо.
— Я знаю одного мальчика, который в подобной же истории сказал своему папе: «Слушай, я не смотрел за тем, что делал мой брат. Спроси у него самого». Он был прав, сказав так своему папе?
— Неправ.
— Почему?
— Нужно было сказать.
— У тебя есть брат?
— Да.
— Тогда, допустим, ты в школе посадил кляксу в тетрадь. Твой брат возвращается домой и говорит: «Вот Эрик посадил кляксу». Он будет прав, если так скажет?
— Прав.
— Ты знаешь, что такое доносчик?
— Это тот, кто говорит, что сделал другой.
— А будет доносом, если твой брат скажет, что ты посадил кляксу?
— Да.
— А в моей истории?
— Это не донос.
— Почему?
— Потому что его попросил папа.
Скмо (6 лет).
— Он должен был сказать, что другой был гадким. Он должен был сказать, что делал другой. Папа ему велел.
— А мальчик ответил своему папе: «Спроси сам у моего брата.
( Я не хочу этого говорить». Благородно или нет — так ответить?
— Это неблагородно, потому что его попросил папа.
Деза (6 лет).
— Нужно было, чтобы он сказал. Папа его просил.
— Он должен был это сказать или нет?
— Он должен был это сказать.
— А если он отвечает: «Это не касается меня, что делал мой брат», так можно?
— Он мог бы это сказать.
— Лучше сказать так или говорить, что делал брат?
— Лучше рассказать, что делал брат.
— Ты знаешь, кто такой доносчик?
— Нет.
Ску (6 лет).
— Он должен был это рассказать или нет?
— Да, потому что папа велел ему рассказать, что делал его брат.
— Он должен был сказать все?
— Когда делают очень гадкие вещи, нужно говорить про них все.
— А не слишком гадкие?
— Нет, потому что они не слишком гадкие (это различие обычно более типично для следующей стадии).
— Это значит доносить?
— Нет, если спрашивают — это значит не доносить.
— Он мог бы сказать: «Жан тебе все скажет сам?»
— Нет.
— Это благородно — говорить, что делал брат?
— Да.
Конст (7 лет, девочка).
— Нужно было рассказать. Папа его спросил.
— Ты знаешь, что такое доносить?
— Это говорить разные вещи.
— Здесь донос или нет?
— Донос.
— У тебя есть сестры?
— Да, одна. Ей 11 лет.
— Она доносит, что ты делаешь?
— Да.
— Расскажи мне про какой-нибудь случай, когда она доносила. Кому она доносила?
— Моей маме.
— Расскажи.
— Мне не разрешили выходить наружу, а я все равно ушла.
— Это было благородно или нет?
— Благородно.
— Она была права или нет?
— Она был права.
Скма (8 лет).
— Он должен это сказать.
— Это справедливо или нет?
— Справедливо.
— А он сказал, что это его не касается.
— Это несправедливо, потому что папа велел ему сказать.
— Он донес?
— В этот момент он должен был это сказать, потому что папа его попросил, а в другой раз он не должен был бы говорить, потому что его не просили.
Ин (9 лет).
— Он должен рассказать.
— Я расскажу тебе сейчас три истории: в первой он рассказал, во второй он сказал папе, чтобы тот спросил у самого брата, а в третьей он сказал, что его брат ничего не делал. В каком случае мальчик поступил лучше всего?
— В первом.
— Почему?
— Потому, что он сказал, что делал его брат, как просил его папа.
— Какой из этих мальчиков самый благородный?
— Первый.
— А самый справедливый?
— Тоже первый.
— Ты знаешь, что такое доносить?
— Это когда говорят, что сделал другой.
— А здесь?
— Он не донес. Он просто оказался послушным.
Рассмотрим теперь те случаи, когда дети выступают против доноса.
Теу (6 лет 10 месяцев).
— Я? Я бы не сказал папе, потому что это донос. Я бы сказал: «Он был умным».
— Но если это неправда?
— Я бы сказал: «Он вел себя хорошо».
— Один мальчик сказал: «Это меня не касается. Спроси у него самого». Это хорошо?
— Я не могу сказать, что это меня не касается. Я бы сказал:
«Он вел себя хорошо».
Ля (7,5 лет).
— Что ты об это думаешь?
— Я бы не стал доносить, потому что папа выдрал бы его.
— Ты бы ничего не сказал?
— Нет, я бы сказал, что он не делал глупостей.
— А если бы папа спросил тебя?
— Я бы сказал, что он не делал глупостей.
Фал (8 лет).
— Он должен рассказать все?
— Он не должен рассказывать, потому что это означало бы доносить.
— Но папа его спросил.
— Он не должен ничего говорить. Нужно сказать, что брат вел себя хорошо.
— Лучше ничего не говорить, или же сказать, что брат вел себя хорошо?
— Надо сказать, что он вел себя хорошо.
Бра (9 лет).
— Это было нехорошо со стороны того, кто собирался доносить.
— Но папа спросил его. Что он должен был делать?
— Не доносить.
Мка (10 лет).
— Он должен был бы сказать, что брат ничего не делал.
— Но его брат играл с велосипедом своего папы и порвал шину. Папа не смог бы поехать на следующий день к себе на работу и опоздал бы.
— Все равно он не должен был говорить… (затем после колебания)… он должен был это сказать, чтобы папа мог сразу исправить.
И вот, наконец, примеры колеблющихся субъектов. Это, как всегда, наиболее поучительные примеры, потому что они показывают природу противоречивых побуждений, которыми вдохновляются сторонники как той, так и другой установки.
Роб (9 лет).
— Я не знаю.
— Ребенок должен был все сказать?
— Это в какой-то мере справедливо, потому что папа его просил.
— Тогда что же делать?
— Он мог бы соврать отцу, потому что иначе он был бы доносчиком. Но он был вынужден сказать.
— Кто из них более «свой парень» — тот, который сказал, что делал его брат, или тот, который соврал?
— Тот, который не доносил.
— А кто был поступил благороднее?
— Тот, который не доносил.
— А кто был более справедливым?
— Тот, который бы донес, потому что ему велел папа.
Ва (9 лет).
— Он поступил хорошо, потому что папа велел ему все рассказать (колеблющимся тоном).
— Ты уверен или ты колеблешься?
— Я не совсем уверен.
— Почему?
— Потому что он мог бы также ничего не говорить, чтобы не подводить своего брата.
— На этот вопрос трудно ответить?
—Да.
— Тогда скажи, кого ты находишь более «своим парнем»?
— Того, который ничего не сказал.
— Как должен он поступить?
— Было бы лучше, если бы он ничего не сказал.
— Что бы он тогда сказал?
— Что вел себя хорошо.
Мы видим механизм этих суждений. С одной стороны, здесь имеет место закон, авторитет: поскольку попросят донести, то справедливо и донести. Но, с другой стороны, имеет место солидарность между детьми: плохо предавать себе подобного и во всяком случае незаконно вмешиваться в дела соседа. Первая позиция преобладает у маленьких, в полном соответствии со всеми ранее изученными проявлениями уважения к авторитету взрослых. Вторая же одерживает верх у больших по причинам, равным образом ясным из всего предшествующего изложения. Эта вторая позиция даже настолько тверда у некоторых детей, что подводит их к тому, чтобы оправдать ложь как средство защитить другого[4]. Результаты этого опроса даже больше, чем предыдущие результаты, показывают нам противоположность двух типов моралей — морали авторитета и морали эгалитарной солидарности. В этом отношении весьма показательна сама детская статистика. Можно сказать, что термины, применяемые ребенком для обозначения различных форм поведения в школе, уже сами по себе достаточны для того, чтобы различить два типа реакции. Наиболее характерный термин, символизирующий первый тип,— это термин «маленький святой» . «Маленький святой» — это тот, кто игнорирует своих товарищей, признавая только учителя, и всегда становится на сторону взрослого, а не детей. Это ученик послушный и умный. Вот как определяют его некоторые дети в возрасте от 10 до 16 лет: «Это тот, кто всегда держится за маменькину юбку», это подлиза», «это подхалим» , «это тот, кто доносит» и т. д. Противоположность «маленькому святому» — это «свой парень» , который, конечно, при случае может не поладить с установленным авторитетом, но который является воплощением солидарности и справедливости высшего типа между детьми: «Это такой, который даст другим все, что имеет», «это такой, который не донесет», «это мальчик, который снова играет с другими, даже когда он уже выиграл все шарики» , «это тот, кто справедлив» , и т. д.
Мы проводим здесь всего лишь психологический анализ и не рассматриваем эти позиции с моральной точки зрения.
А между тем можно поставить вопрос, подводящий к характерологическому прогнозу — кто из них, «маленький святой» или «свой парень» — станет впоследствии тем, кого общественное мнение привыкло считать порядочным человеком и настоящим гражданином. При ныне существующей педагогической системе можно с уверенностью сказать, что «свой парень» имеет все шансы остаться таковым на протяжении всей своей жизни, тогда как «маленький святой» превратится в умственно ограниченную личность, в котором морализм подавит человеческое чувство.
Таким образом, на наш взгляд, из приведенных фактов можно извлечь следующие выводы: эгалитарная справедливость развивается с годами в ущерб подчинению взрослому авторитету и в тесной связи с ростом солидарности между детьми. Эгалитаризм, таким образом, вытекает из навыков взаимообоюдности, свойственных взаимному уважению, в значительно большей степени, чем из механизма долга, связанного с односторонним уважением.
[1] Эта деталь вводится для того, чтобы снять проблему разницы в возрасте, которая у многих субъектов непроизвольно оказывает влияние на принятие решений.
[2] Бовэ М. Религиозное чувство и психология ребенка. СПб: Педагогические новости, 1927.
[3] Причиной этого может быть то, что на такие признания ребенка младшего возраста даже наводящими вопросами нелегко натолкнуть. Но обратимся к своим собственным воспоминаниям. Коллективный обман никогда не казался нам проступком. Мы в течение многих лет спокойно делали вместе все наши домашние задания и организовывали по мере возможности «подсказки» во время занятий в классе. Эта тайная коллективная работа была для нас, впрочем, не совсем бесполезна, и мы до сих пор помним многое, выученное в спорах с товарищами. Однако, само собой разумеется, такая работа намного уменьшила индивидуальные усилия каждого из нас. А между тем именно этого недостатка как раз и не имеет та совместная работа, которую осуществляет в классе «активная школа».
[4] Мы имеем здесь, между прочим, чистый случай оценки лжи в зависимости от намерения. Дети, которые считают «великодушным» лгать, чтобы защитить другого, совершенно четко говорили нам, что та же самая ложь была бы «гадкой», если бы она была направлена на защиту самого себя.
§ 6 Справедливость в отношениях между детьми
Если результаты нашего анализа верны, то можно сказать, что социальные отношения между ровесниками образуют среду, наиболее благоприятную для развития понятия дистрибутивной справедливости и развитых форм ретрибутивной справедливости. Искупительная же санкция и примитивные формы ретрибутивной справедливости, напротив, скорее всего порождаются отношениями между взрослыми и детьми. Сейчас вполне своевременно перейти к непосредственной проверке этих наших гипотез, исследуя, каким образом ребенок понимает справедливость в отношениях между товарищами. Следует рассмотреть два основных момента: санкции между детьми и эгалитаризм.
Неоспоримо, что в социальной жизни детей всегда есть элементы ретрибутивной справедливости: жулик изгоняется из игры, драчун получает «затрещины» в ответ на нанесенные им и т. д. Но важно определить, обладают ли эти санкции той же природой, что и санкции, объектом которых ребенок является со стороны взрослого. Нам кажется, что нет. Взрослая санкция вызывает в сознании ребенка идею искупления. Например, ложь, неподчинение влекут за собой лишение удовольствия или помещение в карцер. Ребенок воспринимает это наказание как своего рода восстановление статус кво, ликвидирующее ошибку, восстанавливающее авторитет. Во всяком случае, «справедливым» наказание считается только в той мере, в какой существует чувство авторитета и возникают угрызения совести от того, что этому авторитету нанесено оскорбление. Вот почему с годами и уменьшением одностороннего уважения постепенно уменьшается количество одобряемых ребенком санкций. Как мы видели в начале настоящей главы, санкция «взаимообоюдности» вытесняет постепенно искупительную санкцию, и в конечном итоге в большинстве случаев ребенок начинает считать последнюю даже бесполезной и вредной. В отличие от санкций взрослых, санкции, применяемые одними детьми по отношению к другим, почти не основываются на чувстве авторитета (за исключением отношения младших к старшим, например в случае игр, имеющих твердые правила) и, следовательно, не опираются на понятие искупления. Поэтому мы и видим, что почти все они входят в ту группу санкций, которую мы назвали санкциями «обоюдности» , и расцениваются как «справедливые» именно в той мере, в какой возрастает солидарность и потребность равенства в отношениях между детьми.
Можно, хотя и несколько произвольно, различить две категории
санкций, применяемых детьми по отношению друг к другу: коллективные и более или менее кодифицированные санкции и санкции частного характера. Первые встречаются преимущественно в игре — в тех случаях, когда один из игроков нарушает принятое правило. Вторые проявляются спонтанно — повсюду, где плохие поступки одних вызывают месть других и где эта месть подчинена некоторым правилам, делающим ее законной. Однако среди этих последних санкций, как мы увидим, нет ни одной, которую можно было бы включить в число санкций искупительных: когда мальчик возвращает удары, которые ему нанесли и т. д., он стремится не покарать, но просто выразить точную обоюдность. Поэтому мы увидим, что идеал ребенка — не отплатить большим, а с математической точностью вернуть то, что получил сам. Равным образом санкциями типа санкций «обоюдности» являются и почти все коллективные санкции (за одним или двумя исключениями, которые мы в дальнейшем проанализируем подробно).
В области игры, например, единственными санкциями, которые нам удалось обнаружить, являются неискупительные санкции. Жулик исключается из игры, и, в зависимости от серьезности проступка, его исключение длится более или менее продолжительный срок. Нечестно выигранные шарики возвращаются собственнику или делятся между честными партнерами. Точно так же при обменах сильный, злоупотребляющий слабостью слабого, приводится к порядку более сильным, чем он: его заставляют вернуть нечестно приобретенное, если сделка была незаконной, и т. п. Но здесь совершенно не имеют места собственно искупительные наказания: речь идет о санкциях реститутивных, об исключении из коллектива, знаменующем разрыв связи солидарности, и т. д. Появление искупительной санкции можно заметить только в отдельных случаях, отличающихся исключительной тяжестью — в тех преступлениях, которые Дюркгейм характеризует как оскорбление, нанесенное «сильным и окончательно сложившимся чувствам коллективного сознания». Например, в некоторых колледжах Невшателя «ябеды» ритуально «погружаются в воду», то есть весь коллектив дожидается их после школы, чтобы силой отвести на берег озера и окунуть одетыми в холодную воду! Но где здесь истоки признанной всеми законности этого искупления? Совершенно очевидно, что у каждого из участников имеется чувство морального авторитета, направляющего такого рода экзекуции. Но является ли этот авторитет авторитетом данной конкретной группы, о которой идет речь в момент события Удается ли детям, составляющим в данной момент коллектив и поддерживающим между собой отношения обоюдности, создать самим фактом своего сотрудничества коллективное сознание и заставить признать каждым из членов коллектива его священный и подобный авторитету взрослого характер? Если бы это было так, то отличие сотрудничества от принуждения стало бы иллюзорным: объединения некоторого числа индивидов, поддерживающих отношения взаимообоюдности друг с другом, было бы достаточно, чтобы реализовать самое суровое принуждение. Но все оказывается не так просто. Факты, о которых идет речь, осложняются факторами возраста и традиции, которые и придают этому примеру сходство с примером того давления, которое оказывает на ребенка взрослый. В самом деле, «погружение в воду» виновного — это старинный и почетный обычай, и класс, который в данный момент облечен священным правом покарать преступника, в полной мере сознает себя продолжателем вековой традиции. Итак, мы считаем, что именно по причине этого принуждения со стороны традиции и кажется справедливой санкция, и именно поэтому она становится искупительной. Сам я сохранил весьма четкое воспоминание о двух противоречивых чувствах, испытанных мною, когда в качестве ученика колледжа я впервые стал свидетелем этих священных погружений: с одной стороны, возникло ощущение варварства такой кары (это было в разгар зимы), но с другой стороны — чувство восхищения и почти почтения к «старичкам» класса, сыгравшим таким образом роль, которая, как знал каждый, не раз была играна в аналогичных обстоятельствах вожаками старших классов. Короче говоря, такое «погружение ябед в воду» , бывшее вначале простой местью (к тому же, быть может, воспринимаемой как жестокость детьми, в ней непосредственного участия не принимавшими), ритуализируясь и передаваясь из поколения в поколение, стало для детей выражением справедливого искупления. Таким образом, мы видим, что в тех редких случаях, когда санкции самих детей по отношению друг к другу являются искупительными в собственном смысле слова, это объясняется вмешательством фактора авторитета, одностороннего уважения и принуждения одних по отношению к другим. Там, где такого фактора не обнаруживается, санкции детей по отношению друг к другу есть и остаются простыми санкциями «взаимообоюдности».
Перейдем теперь к санкциям «частного» характера. Частная санкция — это по своим истокам — месть: сделать зло за зло, подобно тому, как за добро воздают добром. Но способна ли эта месть подчиниться правилам и по мере такого подчинения правилам превратиться в законную?
Мы сейчас увидим, что это именно так, и что такого рода прогрессирующая легитимизация находится в непосредственной связи с развитием равенства и обоюдности в отношениях между детьми.
М-ль Рамбер поставила 167 детям два следующих вопроса:
1. «В одной школе был большой мальчик, который бил маленького, маленький никогда не мог дать ему сдачи, поскольку был слишком слаб. Тогда как-то раз во время перемены он спрятал яблоко и хлеб большого в старый шкаф.
Что ты думаешь об этом?»
2. «Что ты делаешь, если тебя побьют?».
Статистика показывает совершенно определенно, что значение обоюдности увеличивается с возрастом и что в той же самой мере санкция начинает восприниматься как справедливая.
По первой истории возможно два ответа: «это гадко» или «маленький поступил правильно» . Второй ответ был дан в следующих пропорциях:
| 6 лет | 7 лет | 8 лет | 9 лет | 10 лет | 11 лет | 12 лет |
| 19% | 33% | 65% | 72% | 875 | 91% | 95% |
Вот примеры детей, которые не одобряют поступка маленького (и это, что весьма любопытно, как раз сами маленькие).
Сав (6 лет).
— Он не должен был этого делать, потому что это гадко.
— Почему?
— Потому что когда большой проголодался, он стал искать свой завтрак и не нашел его.
— Почему маленький лишил его хлеба?
— Потому что большой был вредным и злым.
— Он должен был брать хлеб или нет?
— Нет, потому что это гадко.
Пра (6 лет).
— Он не должен был этого делать, потому что этот хлеб принадлежал большому.
— Почему он это сделал?
— Потому что большой всегда бил его.
— А он должен был позволить избивать себя?
— Нет, он должен был защищаться, не давать себя избивать, или же уйти.
— Почему он не должен был брать хлеб?
— Потому что это несправедливо его брать. Брать не следует.
Кор (6 лет).
— Он не должен был брать.
— Почему?
— Это гадко.
— А почему он это сделал?
— Потому что другой дрался.
— Это справедливо — взять хлеб?
— Несправедливо. Он должен был сказать учительнице.
Бли (6 лет).
— Он не должен был брать, потому что он стал вором.
— Как он должен был поступить?
— Сказать его маме.
— Он должен был давать сдачи?
— Нет. Пусть бы его мама его отругала.
Дад (7 лет).
— Он не должен был этого делать, потому что это неблагородно.
— А почему он это сделал?
— Потому что большой всегда его бил.
— Как он должен был поступить?
— Дать себя избить и сказать его маме. Самому не защищаться.
Рик (7 лет 6 месяцев).
— Он не должен был этого делать, потому что это значит проявить непослушание.
Теа (8 лет).
— Он не должен был этого делать.
— Почему?
— Большой искал еду, но не мог ее найти.
— А почему он спрятал хлеб?
— Потому что большой бил его.
— Тогда это справедливо?
— Нет.
— Почему?
— Он должен был сказать учителю.
Мар (9 лет и 8 месяцев).
— Он не должен был этого делать.
— Почему?
— Потому что это кража.
— Но другой бил его?
— Он должен был сказать учителю.
— Мстить — это справедливо?
— Да… (колеблется) Нет.
Пра (10 лет).
— Он не должен был этого делать.
— Почему?
— Потому что он совершил воровство.
— Значит, он должен был пожаловаться.
Жак (11 лет).
— Он не должен был этого делать, потому, что большой остался голодным.
— Он должен был давать себя бить?
— Нет, он должен был отомстить за себя, попросить кого-нибудь помочь ему отомстить, но не брать у него его хлеб.
Трип (12 лет, девочка).
— Он хотел отомстить за себя. Но он не должен был делать этого. Когда нам делают что-нибудь плохое, не нужно поступать таким же образом. Нужно сказать родителям.
Мы ясно видим, какова позиция этих детей. Большая часть маленьких и некоторые из больших полагают, что мстить за себя не следует, потому что для того, чтобы получить удовлетворение, есть средство более законное и в то же время более эффективное: это обратиться к взрослому. У этих детей мораль авторитета преобладает над моралью отношений между детьми. Не имеет большого значения, что будет совершен донос (что для другой морали составляло бы, напротив, вину),— лишь бы воздать по заслугам. Для этих детей месть — это зло, в сущности, именно потому, что она запрещена. Не следует платить злом за зло, но того, кто нанес зло, можно подвести под наказание. Кроме того, маленькие осуждают героя данной истории еще и потому, что воровать запрещено, каково бы ни было намерение, объясняющее это воровство (моральный реализм). Но уже у более старших детей, результат опроса которых мы только что приводили, преобладающей реакцией является не реакция подчинения или обращения к взрослому правосудию, но мысль, что между воровством хлеба со стороны маленького и полученными побоями нет достаточной связи. Стоящий на этой позиции говорит нам совершенно четко, что маленький должен бы был дать сдачи или попросить это сделать кого-либо из старших ребят, но не воровать. Справедлива именно обоюдность, а не грубая месть: нужно отплатить точно тем же, что получил, но не пускать в ход своего рода произвольной санкции, не связанной по содержанию с вызвавшим эту санкцию поступком. Эти ребята, таким образом, уже почти вплотную приближаются к позиции тех детей, которые одобряют героя истории. Во всяком случае, они руководствуются теми же соображениями.
Рассмотрим теперь примеры детей, одобряющих поступок маленького.
Мон (6,5 лет.)
— Он должен был это сделать, потому что большой всегда его бил.
— А это справедливо — спрятать у него хлеб?
— Да.
— Это хорошо?
— Да.
От (7,5 лет).
— Он правильно сделал.
— Почему?
— Потону что большой не должен был его бить.
— Это справедливо — отомстить за себя?
— … (Не понимает слова).
— Это гадко — поступить так, как поступил маленький?
— Нет, это не гадко.
Хэл (7,5 лет).
— Он должен был это сделать.
— Почему?
— Потому что большой только и делал, что его избивал. Да, это справедливо.
— А это было хорошо?
— … (Размышляет). Да, это хорошо.
Жак (7,5 лет, девочка).
— Он хорошо поступил.
— Почему?
— Потому что сильный всегда его бил.
— Это было справедливо?
— Да.
Но между тем, на вопрос: «Это справедливо — отомстить за себя?», Жак отвечает: «О нет!» Жест маленького, таким образом, является в его глазах не актом мести, но санкцией обоюдности.
Вид (8 лет 9 месяцев).
— Он должен был это сделать, потому что большой все время бил его.
— Это было справедливо?
— Да.
— А это справедливо — отомстить за себя?
— Нет, мстить за себя не нужно.
Кант (9 лет и 3 месяца).
— Нужно было это сделать.
— Почему?
— Потому что он бил его.
— А справедливо было так сделать?
— Да.
— Это было хорошо?
— Нет, он не должен был прятать.
— Почему?
— Он должен был отомстить за себя.
— Как?
— Наподдать ему ногой.
Аж (10 лет).
— Он правильно поступил, потому что большой был трусом. — Это справедливо?
— Да, потому что большие не должны бить маленьких.
Баким (11 лет, девочка).
— Он должен был это сделать, потому что он не мог защититься.
— Он поступил справедливо?
— Не очень справедливо, потому что большой не получил своего хлеба и яблока и остался голодным.
— А как нужно сделать, чтобы было совсем справедливо?
— Дать ему сдачи.
Воровство маленького, таким образом, терпимо за неимением правильной санкции, которая состояла бы в том, чтобы отплатить в точности тем же, что получил сам.
Колл (13 лет 8 месяцев).
— С одной стороны, это справедливо, потому что у него не было другого средства, а с другой стороны — взять хлеб у своего товарищ несправедливо.
Следовательно, одно из двух. Или ребенок считает местью расплату за обиду в точности тем же, что он получил, и тогда отомстить за себя, с его точки зрения, совершенно справедливо (случай Канта). Или же он называет местью хладнокровно придуманную гадость, которая причиняет обидчику неприятность, и тогда — мстить за себя несправедливо (случай Жак, Вида и др.). Но в любом случае дети сходятся в одном: маленький поступил бы лучше, если бы просто дал сдачи, но при невозможности так поступить ему позволено восстановить равновесие, спрятав еду большого.
Второй из поставленных м-ль Рамбер вопросов (нужно ли давать сдачи на удары) не содержит тех трудностей, которые встают при изучении первого. Поэтому ответы намного проще: совершенно искренне придерживаясь мнения, что не нужно за себя мстить, имея в виду хладнокровно продуманную месть), или воздавать злом за зло — дети, чем старше они становятся, тем чаще начинают утверждать, что дать сдачи в ответ на полученные удары — совершенно справедливо.
М-ль Рамбер получила следующую статистику, учитывая раздельно ответы мальчиков и девочек:
| Давать сдачу «гадко» | Надо дать сдачу | |||
| ровно столько же | больше | меньше | ||
| 6 л. девочки: | 82% | 185 | — | — |
| мальчики: | 50% | 37,5% | 12,5% | — |
| 7л. девочки: | 45% | 45% | 10% | — |
| мальчики:: | 27% | 27% | 4% | . — |
| 8 л. девочки: | 25% | 42% | 8% | 25% |
| мальчики: | 45% | 22% | 3%3 | — |
| 9 л. девочки: | 14% | 29% | — | 57% |
| мальчики: | 29% | 57% | 14% | — |
| 10 л. девочки: | — | 20% | — | 80% |
| мальчики: | 8% | 54% | 31% | 7% |
| 11 л. девочки: | — | 33% | — | 67% |
| мальчики: | — | 31% | 31% | 3% |
| 12 л. девочки: | — | 22% | — | 78% |
| мальчики: | — | 67% | 10% | 28% |
Таким образом, как у девочек, так и у мальчиков, несмотря на неизбежные колебания в отдельных деталях, существует усиливающаяся с годами тенденция считать законным давать сдачу.
Если больше половины шестилетних и значительная часть детей 7-8 лет считает еще, что «это гадко», то после 9 лет такой ответ почти полностью исчезает.
Но если эволюция такого рода является общей и для мальчиков, и для девочек, то в вопросе о том, нужно ли возвращать больше, чем получено, меньше или совершенно одинаково, напротив, между мальчиками и девочками наблюдается различие. Мальчики, особенно к 7-8 годам, склоняются к тому, чтобы отплатить большим, затем к 11-12 годам начинает преобладать потребность в равенстве. Девочки же, напротив, как только они перестают считать «гадким» давать сдачи, приходят к мнению, что нужно отплачивать меньшим.
Вот прежде всего примеры тех детей, которые считают «гадким» давать сдачи.
Жео (6 лет, девочка).
— Если тебя ударят, что ты делаешь?
— Я жалуюсь учительнице.
— Почему ты не даешь сдачи?
— Потому что это гадко.
Сав (6 лет).
— Что ты делаешь, если тебя ударят?
— Я говорю маме.
— Ты даешь сдачи?
— Нет, я боюсь, что мне сделают больно. Я говорю учительнице, чтобы она его наказала.
— Почему учительница должна его наказать?
— Потому что он гадкий.
— А раз он гадкий — не справедливо ли ответить ему на его удар.
— Нет, потому что это тоже гадко.
Бра (6 лет, девочка).
— Что ты делаешь, когда тебя ударят?
— Я жалуюсь своей маме.
— Ты даешь сдачи?
— Нет.
— Почему ты обращаешься к своей маме?
— А справедливо дать сдачи?
— Это несправедливо. Это гадко.
Ол (7 лет 9 месяцев).
— Я говорю своему папе.
— А если его здесь нет?
— Учительнице.
— А если и ее здесь нет, ты даешь сдачи?
— Нет.
— Почему?
— Потом меня за это накажут.
— А это справедливо — не дать сдачи?
— Да, папа и мама этим довольны.
Ша (8 лет).
— Я говорю учительнице. Я не даю сдачи. Это гадко.
Нэн (8 лет, 7 месяцев, девочка).
— Я никогда не даю сдачи. Я показываю ей хороший пример.
И не бываю с ней вредной и злой.
А вот примеры тех детей, которые отплачивают равной мерой.
Пра (8,5 лет).
— Я не оставляю этого.
— Сколько раз ты его ударяешь?
— Один за один. Если он меня ударил только раз, я его тоже ударяю только раз, а если он меня ударил два раза, то и я его два; если он меня ударил три раза, то и я три.
— А если десять?
— И я ему то же самое.
— А давать сдачи — это справедливо?
— Справедливо.
— Почему?
— Потому что он меня три раза ударил.
Ска (7,5 лет).
— Я даю ему сдачи. Я не мирюсь с обидой.
— Это справедливо?
— Да. Хотя нет, я ошибся. Никогда не нужно давать сдачи. Это мне папа сказал. Но я уж такой, я не хочу, чтобы меня били кулаком или ногой.
(Ска знает, таким образом, как нужно себя вести, но он все равно дает сдачи и считает это справедливым.)
Дик (8 лет, девочка).
— Я защищаюсь. Я возвращаю столько, сколько получила.
— Почему не больше?
— Потому что другой возвратил бы вдвойне (если я ударю два раза за один, то в ответ получу четыре).
— Это справедливо?
— Да. Три за три. Не нужно давать себя бить. Нужно защищаться.
— Это хорошо?
— Не слишком. (Дик знает, таким образом, что это не разрешено.)
Хел (7,5 лет).
— Я возвращаю два, если меня ударят два раза, шесть за шесть, четыре за четыре.
— А справедливо ли давать сдачи?
— Да.
— Это хорошо?
— Да.
Лук (9 лет и 7месяцев, девочка).
— Я его бью в ответ.
— Сколько ударов ты ему возвращаешь?
— Столько же, сколько и он мне.
— Почему не больше?
— Чтобы счет был справедливый.
— Это хорошо?
— Да.
Пи (10 лет).
— Я ударю его один раз, или, в зависимости от силы (полученного удара), два.
— А если он ударил пять раз?
— Я тоже ударю пять.
— Почему не больше?
— Это принесло бы ему больше боли.
Эр (10 лет 2 месяца). При опросе по первому вопросу Эр ответил, что маленький не должен был бы воровать хлеб и яблоко большого.
— Почему?
— Не нужно мстить другому.
— Почему?
— Потому что это некрасиво.
Но когда мы спросили его, что он делает, когда его ударят, он ответил:
— Я тоже бью его один раз.
— А если ты получил два удара?
— Я возвращаю ему два. Никогда не нужно больше, потому что иначе получишь еще.
— А это справедливо — давать сдачи?
— Да.
— А мстить хорошо?
— Нет! Мстить — это не то же самое, что давать сдачи.
Хен (11 лет 2 месяца).
— Я ему возвращаю удар.
— А если тебя ударят два раза?
— Я возвращаю два.
— А если три?
— Я возвращаю три.
— Почему не больше?
— Потому что я не хочу быть более гадким, чем он. Я бью столько же, сколько и он.
— Это справедливо?
— Нет, потому что я должен был бы показать себя лучше, чем он.
— А отомстить за себя и ударить столько же — это одно и то же?
— Это не одно и то же. Дать сдачи — это ударить столько же, отомстить же — это низость.
Элис (11 лет, девочка).
— Я даю сдачи.
— Это справедливо?
— … (Колеблется.) Да, это справедливо.
— Если тебя ударят один раз?
— То и я ударяю один. Два было бы несправедливо.
Рассмотрим теперь примеры ответов мальчиков, которые считает, что отплачивать нужно большим.
Же (7 лет).
— Что ты делаешь, когда тебя стукнут один раз?
— Я тоже бью один раз.
— А если тебя три раза ударят?
— Я бью четыре.
— А это справедливо?
— Да… Если больше, то это приносит больше боли.
Эт (7 лет).
— Если меня ударят раз, я ударю два раза, если меня ударят два раза, то я ударю три.
И вот, наконец, примеры девочек, которые считают, что лучше отплатить меньшим количеством ударов.
Боэ (8 лет и 5 месяцев, девочка).
— Нужно дать сдачи.
— Если тебя ударят три раза?
— Я возвращаю один удар
— Почему не три?
— Это гадко.
— А давать сдачи справедливо?
— Нет. Нужно не давать.
Бэр (10 лет, девочка).
— Я даю сдачи меньше, потоку что если вернуть ему столько же или больше, то он начнет опять.
— А хорошо ли давать сдачи?
— Нехорошо.
Из приведенных примеров мы видим, что те дети, которые не хотят давать сдачи (в основное малыши) — это прежде всего дети покорные, рассчитывающие на защиту со стороны взрослого и заботящиеся больше о том, чтобы уважать или заставить уважать правила и законы, чем об установлении справедливости и равенства тем способом, как это делают члены детских коллективов.
У детей, которые стоят за то, чтобы давать сдачи, напротив, речь идет в значительно большей степени о равенстве и справедливости, чем о мести в собственном смысле слова. Особенно четки в этой отношении случаи Эра и Хена: эти дети не одобряют хладнокровно обдуманной мести, мелочного расчета — они защищают строгую обоюдность, заботясь о справедливости. У тех ребят, которые хотят отплатить большим, можно отметить воинственность их позиции, которая выходит за пределы потребности в равенстве, но число сторонников этой позиции уменьшается с возрастом.
Перейдем теперь к вопросу, который занижает переходное положение между проблемами ретрибутивной справедливости и справедливости дистрибутивной в отношениях между детьми — это вопрос о том, почему не следует жульничать в игре. Сначала спрашиваем ребенка, в какую игру он предпочитает играть, и затем рассказываем историю о малыше, который жульничал (например, незаконно перемещал во время игры шарики и т. п.). Когда ребенок подтверждает, что это действительно жульничество, спрашиваем его, почему не нужно жульничать.
Ответы могут быть сведены в четыре группы:
- «это гадко» (запрещено и т. п.);
- это против правил игры;
- это делает невозможным сотрудничество («невозможно больше играть»);
- это противоречит равенству.
Если мы распределим детей на две возрастные группы — от 6 до 9 лет (вспомним, что правило начинает устанавливаться именно к 9 годам) и от 10 до 12 лет, то можно констатировать следующие изменения при переходе от первой группы ко второй. Ответы, апеллирующие к авторитету правила (моральному правилу или правилу игры), то есть ответы 1-го и 2-го типов, уменьшаются с 70 до 32%, тогда как ответы, апеллирующие к сотрудничеству или равенству (3-го и 4-го типа), возрастают с 30 до 68%. Эти данные можно сделать более детальными: ответы первого типа (это гадко, запрещено и т. п.) уменьшаются с 64 до 8%, тогда как ответы второго типа составляют до 6 лет 6%, а после 6 лет — 24%. Ответы третьего типа (сотрудничество) увеличиваются с 0 до 20%, а ответы четвертого типа (равенство) — с 30 до 48%.
Такие результаты нетрудно понять, если вспомнить наш анализ правил игры. Для маленьких, у которых преобладает одностороннее уважение и которые ассимилируют правило игры с моральным правилом — жульничество так же «гадко» , как, например, ложь или грубое слово: это запрещено предписаниями и такой запрет подтверждается наказанием. Отсюда большое число ответов первого типа в возрасте до 6-9 лет. Это могло бы, правда, объясняться трудностями анализа, свойственными интеллекту маленького ребенка, но здесь, как мы полагаем, сказывается и моральный момент, о котором мы только что говорили.
У больших же, для которых правило становится непосредственной эманацией сознания автономной группы, жульничество не одобряется именно с точки зрения солидарности и эгалитаризма.
Вот ответы первого типа.
Де (6 лет 2 месяца).
— Это гадко.
— Почему?
— Никогда не нужно жульничество.
— Почему?
— Это мне сказал брат (старший).
Врэл (6 лет).
— Это несправедливо; никто не хочет жульничества. У нас в таком случае говорят: уходи!
Ван (6,5 лет).
— Потому что не нужно жульничать. Это гадко.
— Почему?
— Потоку чти это очень гадко.
— Почему это гадко?
— Потоку что никогда не следует этого делать.
— Почему не следует этого делать.
— Потому что это очень некрасиво. Никогда не нужно.
— Почему не нужно?
— Да так.
Крем (7 лет и 1 месяца).
— Жульничать не следует.
— Почему?
— Потому что это гадко.
— Почему?
— Потому что это плохо.
Жиз (6 лет, девочка).
— Потому что это некрасиво.
— Почему?
— Никогда не нужно жульничать.
— Почему?
— Это некрасиво.
— Почему?
— Не следует жульничать, это очень гадко.
Мы видим, что все приведенные аргументы сводятся просто к тому, что жульничество запрещено, ответы второго типа мало отличаются от первого.
Цор (6 лет 6 месяцев).
— Это уже не игра.
— Почему?
— Не следует так поступать.
— Почему?
— Потому что тот, кто жульничал, портит всю игру. Больше уже нельзя продолжать.
— Почему?
— Это гадко.
Кри (6 лет 10 месяцев).
— Жульничать не следует.
— Почему?
— Потому что это несправедливо.
— Почему?
— Потому что это прекратило бы игру. Игра стала бы неправильной.
Вал (7,5 лет).
— Это не разрешается, потому что это уже не игра.
Марж (9 лет).
— Он поступил несправедливо.
— Почему не нужно жульничать?
— Потому что это уже не игра.
— Почему?
— Не нужно.
— Почему не нужно?
— Это уже не игра.
Рассмотрим теперь примеры третьего типа (сотрудничество).
Ска (7 лет).
— Жульничать не нужно. Их больше не возьмут (= с жуликами не будут больше играть). Жуликов не любят.
— Почему?
— Потому что они плохие партнеры.
— Почему?
— Они гадкие.
Го (7 лет 2 месяца).
— Это портит игру и неприятно другим. Это путает всю игру, поэтому надоедает всем. И с такими больше никто не хочет играть.
Бру (9 лет 2 месяца).
— Это вносит путаницу в игру.
Тио (10 лет 1 месяц).
— С такими не хотят больше играть.
— Почему?
— Это несправедливо.
— Почему?
— Если все будут так делать, то никто не сможет больше играть.
Зи (10 лет).
— Это несправедливо: это значит обманывать других.
— Почему нужно быть справедливым во время игры?
— Чтобы быть честным, когда вырастешь большим.
(Вот мальчик, который понял, насколько полезней уроков морали игра, имеющая хорошие правила.)
Тев (10 лет, девочка).
— Это гадкий поступок.
— Почему?
— Она плохо поступила. Она не должна бы была так делать.
— А если бы она проиграла?
— Лучше проиграть, чем обманывать.
— А если она жульничала и все равно проиграла?
— Она была бы наказана (самим этим фактом). Было бы несправедливо, если бы она выиграла.
— Почему не следует жульничать?
— Потому что этим допускается ложь.
Перо (10 лет).
— Таким говорят: «Ты хочешь жульничать, и мы тебя больше не хотим!»
— Почему?
— Потому что те, кто жульничает,— отвратительные типы.
Сак (11 лет).
— Это нехорошо.
— Почему?
— Так невозможно играть. Их называют обманщиками.
Вуал (12 лет 1 месяц).
— Когда жульничают, трудно играть.
И наконец, случаи четвертого типа (равенство).
Мер (9 лет 6 месяцев).
— Это несправедливо.
— Почему?
— Другие этого не делают. Не должен так делать также и он.
Треб (9 лет 7 месяцев).
— Это несправедливо по отношению к другим.
Пер (11 лет 9 месяцев).
— Это несправедливо. Они выигрывают, не имея на это права.
Гус (11 лет).
— Это несправедливо.
— Почему?
— Другие же не жульничают! значит, это несправедливо.
Гаг (12 лет).
— Это было бы несправедливо по отношению к другим.
Кроме того, между ответами, апеллирующими к сотрудничеству, и ответами, настаивающими в основном на равенстве, расположена целая гамма переходных ответов: сотрудничество и эгалитаризм являются, в самом деле, у ребенка взаимозависимыми (как, впрочем, и повсюду).
Таким образом, подводя итоги, можно сказать, что существует два основных типа ответов: один, обращающийся к авторитету (типы 1 и 2), другой — к сотрудничеству (типы 3 и 4). Между ними, само собой разумеется, существует множество промежуточных ответов. Так, между ответами Тева (3-й тип) и ответами 1-го типа нет абсолютной разнородности. Но в общих чертах все же следует различать эти два основных типа, отмечая, что второй постепенно одерживает верх над первым. В этой связи мы можем напомнить результаты опроса, касающегося отношения ко лжи (гл. 2, §4), там тоже затрагивалась проблема равенства в отношениях между детьми. Так же ли «гадко» лгать своим товарищам, как и взрослым, или в этом отношении есть разница? Согласно результатам, полученным м-ль Рамбер, 81% детей от 6 до 9 лет полагает, что более «гадкой» является ложь взрослому, тогда как с 10 до 13 лет 51% детей считает, что лгать детям так же «гадко», как и взрослым (причем из этих 51% детей 17% придерживается даже того мнения, что товарищу лгать хуже, чем взрослому).
Перейдем теперь к вопросам дистрибутивной справедливости в собственном смысле слова в отношениях детей между собой. Для решения этой проблемы мы изучили два момента, которые представляются нам наиболее важными: вопросы о равенстве между ровесниками и между детьми разного возраста.
Для анализа первого из этих вопросов мы использовали две следующие истории:
История 1.
Дети играли вместе в мяч во дворе. Когда мяч вылетал из игры и выкатывался на улицу, одни из мальчиков по своей инициативе бегал за ним. И впоследствие ребята стали просить уже его одного ходить за мячом. Что ты думаешь об этом?
История 2.
Дети сидели на траве и завтракали. Каждый из них положил рядом с собой свою булочку. Но вот к последнему из мальчиков незаметно подкралась собака и схватила его булку. Что следует делать?
Для раскрытия смысла ответов нет необходимости в детальном анализе: все исследованные нами дети единодушно высказывались за моральную необходимость равенства. В отношении первой истории они сказали, что несправедливо, чтобы один и тот же мальчик все время работал за коллектив, а в отношений второй истории, по их мнению, нужно, чтобы каждый отделил пострадавшему по куску от своей булки — так, чтобы у него получилось столько же, сколько и у остальных. Если мы подробно приводим полученные ответы, то делаем это только потому, что в аналогичных рассказах (где, однако, потребность равенства находилась в конфликте с авторитетом взрослых) маленькие, как мы помним, отдавали предпочтение авторитету (§ 5).
Вот несколько примеров.
Вал (6 лет). История 1.
— Это несправедливо.
— Почему?
— Потому что нужно, чтобы пошел кто-нибудь другой.
История 2.
— Нужно было поделиться.
— Почему?
— Чтобы у каждого было поровну.
Шма (7 лет). История 1.
— Это несправедливо, потому что нужно посылать также и других (= каждого по очереди).
Однако в истории с отцом, посылавшим одного сына за покупками чаще, чем другого (§ 5), Шма отвечал: «Это справедливо, потому что папа велел ему сходить».
В отношении истории 2 Шма говорит:
— Другие должны были поделиться с ним, чтобы он от каждого получил по кусочку.
Тогда мы спрашиваем, чтобы понять, окажется ли авторитет сильнее этой потребности в равенстве:
— Но мама не захотела, чтобы ему дали еще. Она сказала, что он должен был не давать собаке свой хлеб. Это справедливо?
— Да, нужно было быть внимательней.
— А если бы мама ничего не сказала, то что было бы справедливо?
— Тогда нужно было бы поделиться.
Дел (8 лет). История 1.
— Это несправедливо. Они должны были ходить сами.
История 2.
— Нужно поделиться.
Роб (9 лет).
— Каждый должен ходить по очереди.
История 2.
— Нужно было поделиться.
— А мама сказала, что не нужно.
— Это несправедливо.
Фека (10 лет).
— Пойти должен был другой.
История 2.
— Каждый должен отделить по кусочку тому, у которого утащила собака.
Мы видели уже раньше (§ 5) столько примеров постепенного увеличения и расширения чувства равенства в отношениях между детьми, что здесь нет необходимости подробно останавливаться на этом.
Последний вопрос, который мы ставили по этой проблеме,— это вопрос, обнаруживающий, что думает ребенок о разнице в возрасте. Нужно ли отдавать предпочтение большим или маленьким, или же равенство должно распространяться на всех детей одинаково? Для выяснения этого мы предложили нашим испытуемым две следующих истории:
История 1.
Два мальчика, один маленький, другой большой, пошли на прогулку в горы. В полдень, после продолжительного пути, они почувствовали сильный голод и вынули из своих мешков продукты. Но продуктов оказалось слишком мало для двоих. Что нужно было сделать: дать больше большому, дать больше маленькому или поделить поровну?
История 2.
Два мальчика, один маленький, другой большой, играли на дороге (в шарики и т. п.). Должны ли оба играть с одной и той же черты или маленький может встать ближе?
Второй вопрос осложняется тем обстоятельством, что речь идет об игре, организованной и, следовательно, регулируемой традиционными обычаями. Первый же случай проще, и он позволяет нам выявить интересную реакцию: маленькие стоят или за равенство или, чаще, за то, чтобы отдать предпочтение большому из уважения к возрасту, тогда как большие стоят или за равенство или, чаще, за то, чтобы отдать предпочтение маленькому из чувства высшей справедливости.
Вот примеры ответов малышей.
Ван (7,5 лет). История 1.
— Нужно было дать поровну.
— А они дали больше маленькому. Это справедливо?
— Нет. Каждый должен был иметь поровну; ровно половину?
— А разве маленькие не больше чувствуют голод?
— Да.
— Если бы ты был на месте маленького, что бы сделал ты?
— Я бы взял меньше себе и дал больше большому.
Неу (7,5 лет). История 1.
— Нужно давать больше большим.
— Почему?
— Потому что они больше.
Фал (7,5 лет). История 1.
— Нужно дать больше большому.
— Почему?
— Если бы ты был на месте маленького, ты бы дал больше большому?
— Да.
— А это нужно — давать им больше, или они сами хотят 1 иметь больше?
— Нужно давать им больше.
Роб (9 лет). История 1.
— Большому нужно дать немножко больше.
— Почему?
— Потому что он старше.
— Кто больше чувствует голод — маленькие или большие?
— Все одинаково.
— Если ты гуляешь с мальчиком 12 лет и у вас только один кусок хлеба, что ты будешь делать?
— Я дам больше другому.
— Ты будешь считать, что это хорошо?
— Да, я хотел бы дать больше хлеба другому.
А вот примеры детей, стоящих за равенство.
Вал (7 лет). История 1.
— Каждому нужно дать поровну.
— Почему?
— В другой раз у них было пять батончиков шоколада. Маленький попросил три. Это справедливо?
— Нужно было дать каждому по два с половиной.
— Ты старше. Ты гуляешь с маленьким и даешь ему больше. Это справедливо?
— Несправедливо.
Нюс (10 лет). История 1.
— Нужно поделить.
— Маленький сказал: «Я меньше и имею право на большую долю». Это справедливо?
— Несправедливо.
— Большой сказал, что он имеет право на большую часть, потому что он больше. Это справедливо?
— Оба должны взять поровну.
— Тебе 10 лет. Допустим, ты гуляешь с мальчиком пятнадцати лет, который дает тебе больше. Что ты об этом думаешь?
— Это было бы благородно.
— А справедливо?
— Справедливее обоим дать поровну.
И вот, наконец, примеры справедливости высшего типа.
Скмл (10 лет). История 1.
— Они должны были больше дать маленькому, потому что он меньше.
— А они съели поровну. Это справедливо?
— Это не слишком справедливо.
Бра (10 лет). История 1.
— Всем поровну.
— А дали больше маленькому. Это справедливо или нет?
— Это справедливо.
— А если большой взял больше себе потому, что он был больше, это справедливо?
— Это несправедливо.
Что касается игр, дети дают различные ответы, в зависимости от того, о какой игре идет речь — о шариках или о беге. Игра с бегом соответственно менее кодифицирована, и такая свобода в правилах позволяет оказывать в ней предпочтение маленьким. В отношении же шариков, напротив, авторитет правила значительно осложняет реакции: маленькие стояли за равенство, потому что это неприкосновенное правило игры, тогда как большие скорее склонны делать исключения в пользу маленьких.
Вот примеры реакции маленьких.
Бри (6 лет). При беге «маленького нужно ставить ближе, чем большого, потому что большой может бежать быстрее, чем маленький», но при игре в шарики — «для обоих нужны одинаковые условия».
— Почему?
— Потому что (= если не начинать игру с одной и той же черты, а оказывать предпочтение маленькому) господь сделает так, чтобы шарики сбил большой, в маленький бы не смог это сделать.
(Исключение, таким образом, отождествляется ребенком с жульничеством, которое было бы наказано божественным правосудием.)
Вал (7 лет).
— При беге «нужно ставить маленького немного ближе», но при игре в шарики — «все на одной и той же черте».
— Почему?
— Все всегда становятся на черту.
И пример реакции больших.
Бра (10 лет).
— При беге нужно ставить ближе маленьких, при игре в шарики — то же самое, потому что так всегда делают, если кто-нибудь на два-три года младше.
В заключение мы констатируем, что понятия справедливости и солидарности развиваются в зависимости от возраста ребенка. В этом параграфе, как мы надеемся, нам удалось связать три группы фактов. Прежде всего мы приходим к выводу, что в области ретрибутивной справедливости взаимообоюдность усиливается с возрастом: маленькому кажется «гадким» дать сдачи петому, что это запрещено законом взрослых, тогда как большому это представляется справедливым именно потому, что такой способ осуществления ретрибутивной справедливости функционирует независимо от взрослого и ведет к преобладанию санкции «обоюдности» над санкцией искупления. Во-вторых, с возрастом возрастает также потребность равенства. И, наконец, одновременно с этими двумя тенденциями развиваются некоторые черты солидарности (например, не жульничать или не лгать во взаимоотношениях друг с другом).
§ 7. Заключение. Понятие справедливости
В заключение проанализируем ответы, данные на вопрос, который по существу подводит итог всему предшествующему анализу: мы попросили детей (в начале или конце наших опросов) привести нам примеры того, что сами они считают несправедливым[1].
Мы получили ответы четырех типов:
- Поведение, противоречащее предписаниям, полученным от взрослого: лгать, воровать, ломать что-либо и т. п.,— короче говоря, все, что запрещено.
- Поведение, противоречащее правилам игры.
- Поведение, противоречащее равенству (неравенство как в санкциях, так и обращении).
- Несправедливости, связанные с обществом взрослых (несправедливость экономического или политического характера).
Итак, статистика дает нам совершенно четкие результаты, тесно связанные с возрастом.
| возраст | Запрещено | Противоречит правилам игры | Неравенство | Социальные несправедливости |
| 6-8 лет | 64% | 9% | 27% | — |
| 9-12 лет | 7% | 9% | 73% | 11% |
Вот примеры ассимиляции несправедливого с запрещенным (тип первый):
- лет: «маленькая девочка разбила тарелку», «шумела во время молитвы», «говорила неправду», «лгала», «воровала» и т. п.
- лет: «драться» , «не слушаться» , «драться из-за пустяков» , «плакать из-за пустяка» , «подшучивать над кем-нибудь» и т. п.
8 лет: «драться», «говорить неправду», «воровать» и т. п.
Вот примеры понимания несправедливости как неравенства (тип второй);
- лет: «дать одному большой кусок пирога, а другому — маленький» , «дать одному одну шоколадку, другому две» .
- лет: «Мама дает одной дочери больше, чем другой», «он бьет товарища, который ничего плохого не сделал».
- лет: «Если кто-нибудь дает две трубки двум братьям, и одна больше, чем другая» , «если двум сестрам-близнецам дают разное количество вишен» (то же самое!).
9 лет: «Мама дает одной больший кусок хлеба, чем другой» , «наказывает больше одного, чем другого» .
- лет: «Когда двое работают одинаково, а вознаграждаются за работу неодинаково» , «двое детей одинаково послушны, а один получает больше, чем другой» , «ворчать на одного и не ворчать на другого, когда не слушались оба» .
11 лет: «Когда из двоих детей, воровавших вишни, наказывают только одного, потому что у него почернели зубы» , «когда сильный бьет слабого», «когда учитель одного любит больше, чем другого, и ставит ему лучшие отметки» .
12 лет: «Судья, который стоит на стороне одной из команд».
И наконец, примеры социальной несправедливости:
12 лет: «Предпочтение, которое оказывает учительница за силу, ум и внешний вид» , «часто люди выбирают друзей богатых, предпочитая их друзьям бедным, которые были бы лучше», «мать, которая запрещает своим детям играть с хуже одетыми детьми», «дети, которые не принимают в игру девочку потому, что она плохо одета».
Эти ответы, спонтанность которых несомненна, позволяют нам, в сочетании с остальной частью нашего обследования, сделать вывод о наличии трех крупных периодов в развитии понятия справедливости у ребенка (конечно, в той мере, в какой можно говорить о стадиях в моральной жизни): на протяжении первого периода (до 7-8 лет) справедливость подчинена авторитету взрослых; второй период (между 6 и примерно 11 годами) является периодом усиливающегося эгалитаризма; и, наконец, во время третьего периода (который начинается к 11-12 годам) чисто эгалитарная справедливость смягчается справедливостью высшего типа.
Первый период характеризуется тем, что понятие справедливого и несправедливого еще не отделяется от понятия долга и непослушания: справедливо то, что соответствует предписаниям, навязанным авторитетом взрослых. По правде говоря, уже в ходе этой стадии ребенок считает некоторые действия взрослого несправедливыми: это происходит в том случае, когда взрослый не следует по отношению к ребенку тем правилам, которые сам же установил (наказать за проступок, которого ребенок не совершал, запретить что-либо, что раньше было разрешено, и т. п.). Но если взрослый придерживается своих собственных правил, то все, что им предписано, расценивается ребенком как справедливое. В области ретрибутивной справедливости на этой стадии всякая санкция принимается как идеально законная, необходимая и даже определяющая принцип нравственности: если бы за ложь не наказывали, то лгать было бы позволено, и т. п. В историях, где мы приводили в конфликт ретрибутивную справедливость и равенство, ребенок, находящийся на этой стадии, ставил необходимость санкций выше равенства. При выборе наказаний искупительная санкция главенствует над санкцией взаимообоюдности, и сам принцип санкции обоюдности ребенок еще не в состоянии понять до конца. В области имманентной санкции более 75 % детей в возрасте до 8 лет верят в автоматическую справедливость, свойственную физической природе и неодушевленным предметам. Когда имеет место конфликт между послушанием и равенством, выбор ребенка на этой стадии всегда в пользу послушания: авторитет главенствует над справедливостью.
И наконец, хотя в области справедливости в отношениях между детьми равенство и составляет уже потребность, но потребности этой субъект дает проявиться только там, где невозможен никакой конфликт с авторитетом. Например, возвращение полученных ударов, которое десятилетнему ребенку представляется мерой элементарной справедливости, ребенок 6 или 7 лет считает «гадким», хотя, естественно, он постоянно практикует его в действительности (напомним, что гетерономное правило, как бы оно ни уважалось сознанием субъекта, отнюдь не всегда соблюдается им в реальной жизни). С другой стороны, даже в отношениях друг с другом у детей этой стадии авторитет большого одерживает верх над равенством. Короче говоря, мы можем сказать, что в течение всего этого периода, во время которого одностороннее уважение одерживает верх над уважение взаимным, понятие справедливости может развиваться только в отдельных случаях — там, где сотрудничество определяется независимо от принуждения. Во всех других случаях ребенок отождествляет справедливость с тем, что навязано законом, и сам закон является совершенно гетерономным и навязанным взрослыми.
Второй период в плане размышления или морального суждения определяется только к 7 или 8 годам. Но ясно, что здесь имеет место некоторое отставание по сравнению с практикой. Этот период характеризуется прогрессирующим развитием самостоятельности и приматом равенства над авторитетом; в области ретрибутивной справедливости ребенок уже не принимает с прежней покладистостью понятия искупительной санкции, и единственно законными санкциями для него являются на этом этапе лишь те санкции, которые вытекают из взаимообоюдности. Убежденность в имманентном правосудии в значительной мере уменьшается, и моральный акт исследуется ребенком сам по себе, независимо от санкции. В отношении дистрибутивной справедливости равенство одерживает верх над всем остальным. В конфликтах между санкцией и равенством равенство главенствует уже принципиально. И тем более, то же самое имеет место в конфликтах с авторитетом. Наконец, с возрастом в отношениях между детьми все больше и больше дает себя знать эгалитаризм.
К 11-12 годам намечается новая позиция, которую мы можем охарактеризовать появлением чувства справедливости высшего типа и которая является ни чем иным, как развитием эгалитаризма в направлении относительности: вместо того, чтобы стремиться к равенству-идентичности, ребенок начинает рассматривать равные права индивидов лишь по отношению к особенной, специфической ситуации каждого. В области ретрибутивной справедливости это сводится к тому, чтобы не применять уже одной и той же санкции ко всем, но учитывать смягчающие обстоятельства каждого. В области дистрибутивной справедливости это сводится к тому, чтобы не считать больше закон идентичным для всех, но учитывать личные обстоятельства каждого (оказывать предпочтение маленьким и т. п.). Такая позиция, отнюдь не создавая привилегий, по существу ведет к тому, что равенство делается более эффективным, чем оно было раньше.
Даже если здесь речь идет не об общих стадиях, но только о фазах, которые характеризуют ограниченные процессы, сказанного уже достаточно, чтобы попытаться теперь определить психологический генезис и условия развития понятия справедливости. Проведем в этом отношении различие между ретрибутивной справедливостью и справедливостью дистрибутивной, которое является общим только при сведении к основным элементам. Начнем с дистрибутивной справедливости, судьба которой в процессе умственного развития, как нам кажется, указывает на то, что именно она составляет наиболее глубокую форму собственно справедливости.
Дистрибутивная справедливость может быть сведена к понятию равенства или высшей справедливости. Для эпистемологии такие понятия могли бы вполне возникать априори, если подразумевать под «априори» не врожденную идею, но норму, к которой разум не может не стремиться по мере своего усовершенствования. В самом деле, взаимообоюдность устанавливается практически, тогда как логические принципы в области морали устанавливаются теоретически. Но с психологической точки зрения, которая представляет собой точку зрения фактическую, а уже более не правую, априорная норма существует только в качестве формы равновесия: она образует идеальное равновесие, к которому стремятся явления, и поэтому совершенно не снимается необходимость решить, исходя из наличных фактов, вопрос, почему их форма равновесия является именно такой, а не другой. Эта последняя проблема, являющаяся проблемой каузального порядка, не должна отождествляться с первой, которая является проблемой рефлексивного порядка, вплоть до того момента, когда реальность и сознание становятся коэкстенсивными. До тех же пор, пока этот момент не наступил, ограничимся психологическим анализом, условившись, что экспериментальное объяснение понятия взаимообоюдности отнюдь не противоречит априорному аспекту того же самого понятия.
С этой точки зрения понятие равенства или дистрибутивной справедливости неоспоримо имеет индивидуальные или биологические корни, что составляет необходимое, но отнюдь не достаточное для его развития условие. У ребенка очень рано проявляются две реакции, которые будут играть большую роль в становлении этого понятия. Прежде всего у маленьких детей весьма рано появляется ревность: уже в возрасте 8-11 месяцев дети нередко выражают острое чувство гнева, когда видят другого ребенка на коленях у своей матери или когда у них берут игрушку, чтобы передать ее другому. С другой стороны, в связи с подражанием и симпатией, которая отсюда вытекает, мы наблюдаем реакции альтруизма и участия, равным образом созревающие весьма рано. Годовалый ребенок будет вкладывать свои игрушки в руки другого и т. д. Но само собой разумеется, что из эгалитаризма не следовало бы делать своего рода инстинкта или спонтанного продукта индивидуальной конституции. Реакции, на которые мы только что ссылались, ведут к капризным чередованиям эгоизма и симпатии. Конечно, ревность не дает возможности «другому» злоупотреблять личностью ребенка, а потребность общения, в свою очередь, препятствует, чтобы его «я» злоупотребляло личностью другого. Но для того, чтобы возникло действительное равенство и подлинная потребность во взаимообоюдности, необходимо коллективное правило — своего рода продукт совместной жизни: нужно, чтобы действия и реакции одних индивидов в отношении других порождали сознание необходимого равновесия, вынуждая и ограничивая одновременно и alter, и ego. Это идеальное равновесие, которое смутно прослеживается в каждом споре и каждом примирении, предполагает, естественно, длительное взаимное воспитание детей.
И наш опрос показывает нам наличие длительного промежуточного пути между индивидуальными примитивными реакциями, которые дают возможность проявиться потребности справедливости, и полным овладением понятием равенства. Окончательно этот переход осуществляется лишь к 10-12 годам — к возрасту, в котором, как мы видели, детские коллективы достигают, к тому же, оптимальной организованности и кодификации правил. Именно тогда справедливость действительно отделяется от случайных элементов. Таким образом, здесь, как и раньше, следует проводить различие между принуждением и кооперацией, и проблема состоит в том, чтобы определить, является ли преобладающим фактором в эволюции эгалитарной справедливости одностороннее уважение как составная часть принуждения или же взаимное уважение как составная часть сотрудничества.
Итак, здесь результаты нашего исследования представляются нам решающими: авторитет, как таковой, не мог бы стать источником развития понятия справедливости, потому что развитие понятия справедливости предполагает наличие самостоятельности. Это, естественно, отнюдь не означает того, что взрослый абсолютно непричастен к развитию у ребенка понятия справедливости, даже справедливости дистрибутивной. В той мере, в какой он обращается в отношениях с ребенком к взаимообоюдности и действует больше примером, чем словами, он оказывает на этот процесс значительное влияние. Но все же наиболее непосредственным результатом взрослого влияния является не выработка ребенком понятия справедливости, а возникновение у него (как это хорошо сказал М. Бовэ) чувства долга, вследствие чего возникает своего рода противоречие между подчинением, которого требует долг, и самостоятельностью, которую предполагает развитие понятия справедливости. В самом деле, именно потому, что чувство справедливости основано на равенстве и обоюдности, оно может формироваться только при свободном развитии. А авторитет взрослых,
даже если он действует в направлении развития справедливости, ослабляет и приглушает то, что составляет саму сущность понятия справедливости. Отсюда реакция маленьких, которые отождествляют справедливость и закон, понимая под законом то, что предписано авторитетом взрослых. Впрочем, отождествление справедливости с установившимся правилом еще характерно для многих взрослых — всех тех, кто не умеет поставить самостоятельность сознания выше социальных предрассудков и писаного закона.
Таким образом, авторитет взрослых, хотя и составляющий, быть может, необходимый момент в моральной эволюции ребенка, недостаточен для того, чтобы обеспечить формирование чувства справедливости. Это последнее образуется только по мере развития сотрудничества и взаимного уважения — причем прежде всего сотрудничества между детьми, а затем уже кооперации между ребенком и взрослым, в той мере, в какой ребенок стремится стать юношей и считает себя, по крайней мере где-то в глубине души, равным взрослому.
Опираясь на эти гипотезы, мы можем констатировать, насколько и у детей, и в обществе взрослых прогресс эгалитаризма идет в ногу с прогрессом «органической» солидарности, то есть с результатами сотрудничества. В самом деле, если мы сравним коллективы детей от 5 до 7 лет с коллективами детей от 10 до 12 лет, мы заметим четыре трансформации, тесно связанные друг с другом. Во-первых, в то время как коллектив малышей образует еще аморфную массу, где нет организации и где все индивиды сходны между собой,— коллектив детей более старшего возраста представляет собой уже органическое целое, с законами и регулированием, и нередко почти с разделением общественного труда (начальники, арбитры и т. п.). Во- вторых, у детей старшего возраста существует моральная солидарность, намного более сильная, чем у маленьких. Маленькие одновременно и эгоцентричны, и безлики: они поддаются всем внушениям и подражают всем воздействиям: чувство группы, таким образом, сводится для них к своего рода объединению в подчиненности старшим и указаниям взрослых. Старшие же ребята, напротив, стремятся искоренить в отношениях друг с другом жульничество, ложь и все то, что компрометирует солидарность группы: чувство группы поддерживается, таким образом, более непосредственно и более сознательно. В-третьих, в той мере, в какой на смену простому взаимному подражанию малышей приходят дискуссия и обмен мыслями, развивается личность. В-четвертых, как мы только что видели, у больших намного сильнее, чем у маленьких, развито чувство равенства, поскольку у этих последних прежде всего доминирует авторитет. Итак, мы видим, что связь между эгалитаризмом и солидарностью — это общее психологическое явление, зависящее не от одних лишь политических факторов, как это может показаться во взрослом обществе. И у ребенка, и у взрослого, таким образом, можно выделить два психологических типа социального равновесия. Первый из них основан на принуждении. Этот тип исключает как равенство, так и «органическую» солидарность, и направляет индивидуальной эгоцентризм, отнюдь его не исключая. Другой же тип основан на сотрудничестве, базирующемся на равенстве и солидарности.
Перейдем к ретрибутивной справедливости. В отличие от справедливости дистрибутивной, в понятиях возмещения или санкции нет априорного или собственно рационального элемента. В самом деле, если ценность идеи равенства возрастает по мере интеллектуального развития, то идея санкция, естественно, теряет под собой почву. Чтобы быть предельно точными, в идее воздаяния следует различать два элемента (что мы и стремились делать): с одной стороны, понятие искупления и возмездия, благодаря чему санкция кажется специфичной по своему содержанию; с другой стороны, идеи возвращения к статуc кво или возмещения, равно как и меры, предназначенные для восстановления связи солидарности, порванной в результате проступка. Эти последние понятия, объединенные под именем «санкции взаимозависимости», связаны, невидимому, с идеями равенства и обоюдности. Именно первые из этих понятий имеют тенденцию к устранению, когда на смену морали гетерономии и авторитета приходит мораль самостоятельности. И напротив, вторые намного более стойки, поскольку опираются как раз на нечто иное, чем идея санкции: эти понятия, которые мы объединяли под общим название «санкции взаимообоюдности», вытекают, по-видимому, только из идей равенства или обоюдности.
Какова бы ни была эта эволюция ценностей, здесь, как и в сфере дистрибутивной справедливости, можно отметить три источника для трех основных аспектов воздаяния (retribution): как мы уже видели в § 1, некоторые индивидуальные реакции обусловливают появление понятия воздаяния; принуждение взрослых объясняет формирование понятия искупления, а сотрудничество обеспечивает дальнейшие судьбы понятия санкции.
Конечно, и в идее санкции можно найти психобиологические корни. Удар вызывает ответный удар, благородство вызывает ответное благородство и т. д. Инстинктивные реакции защиты и симпатии определяют, таким образом, своего рода элементарную взаимообоюдность, которая составляет область, необходимую для развития понятия воздаяния.
Но область эта, естественно, недостаточна, и индивидуальные факторы сами по себе не могут выйти за пределы стадии импульсивной мести, если они не завершаются тем регулированием и той хотя бы неосознанной кодификацией санкций, без которой невозможна ретрибутивная справедливость.
С вмешательством взрослого положение вещей меняется. Очень рано, еще до появления языка, поведение ребенка непрерывно санкционируется взрослым. Смотря по обстоятельствам, младенца или одобряют, улыбаясь ему, или делают строгое лицо, не утешая его, и одних уже интонаций голоса достаточно для того, чтобы непрерывно формировалось понятие воздаяния. В течение следующих лет жизни ребенок все время находится под надзором: контролируется все, что он говорит или делает. Его одобряют или ворчат на него, а подавляющее большинство взрослых считает законным также и применение любых наказаний или телесных кар. И совершенно очевидно, что именно эти реакции взрослого (обычно вызванные усталостью или нервозностью, но подчас также «хладнокровно» кодифицированные) и составляют в психологическом отношении исходную точку идеи искупительной санкции. Если бы ребенок не испытывал к взрослому ничего, кроме страха или недоверия (как это бывает лишь в исключительных случаях), то имела бы место просто открытая война. Но поскольку ребенок любит своих родителей и испытывает к их поступкам уважение, как это превосходно показал М. Бовэ, то санкция кажется ему морально необходимой и неразрывно связанной с поступком, который ее вызвал. Непослушание, являющееся началом всякого «греха» — это разрыв нормальных отношений родителей и ребенка. Возмещение (reparation) оказывается таким образом необходимо, и поскольку родители проявляют свой «справедливый гнев» различными реакциями, выражающимися в форме наказаний, то перенесение этих
наказаний является наиболее естественным из возмещений. То есть ребенку кажется, что причиненная ему боль восстанавливает на время нарушенные отношения, и идея искупления принимает, таким образом, в морали авторитета материальную форму.
Это «примитивное» и материалистское понятие искупительной санкции не является, следовательно, чем-то навязанным ребенку со стороны взрослого (и оно, быть может, и не могло бы быть создано психологически взрослым сознанием). Но оно является фатальным продуктом наказания, поскольку это последнее преломилось через мистически реалистический склад ума ребенка.
Итак, если идея санкции идет в ногу с односторонним уважением и моралью авторитета, то отсюда вытекает, что любой прогресс в сотрудничестве и взаимном уважении будет способствовать постепенному удалению из понятия санкции идеи искупления и сведению этой санкции к простому возмещению или простой мере взаимообоюдности. Именно это, как нам кажется, мы и наблюдаем у ребенка. По мере того, как уменьшается уважение к наказанию со стороны взрослых, развиваются некоторые формы поведения, которые нельзя уже отнести к разряду ретрибутивной справедливости. Мы рассмотрели примеры суждений детей, относящихся к нанесенным ударам: ребенку представляется все более и более справедливым защищаться самому, возвращая полученные им удары; здесь речь идет о воздаянии, но идея искупления, как нам кажется, не играет в такого роде суждениях решительно никакой роли. Здесь речь идет только об обоюдности, и ни о чем больше: такой-то присваивает себе право ударить меня, чем и мне дает право сделать то же самое. Точно так же и жулик, в той мере, в какой он жульничает, оказывается в лучшем положении по сравнению с другими, и следует законно установить равенство, отстранив его от игры или отобрав у него нечестно выигранное шарики.
Конечно, нам могут возразить, что такая мораль не ведет далеко, потому что в практической жизни самые выдающиеся представители наиболее утонченного сознания взрослых провозглашают нечто большее, чем просто взаимообоюдность. В глазах многих снисходительность и прощение превосходят простое равенство. В этом отношении некоторые моралисты нередко настаивали на конфликтах справедливости и любви: справедливость предписывает иногда то, что плохо с точки зрения любви, и наоборот. Однако мы полагаем, что сама забота о взаимообоюдности ведет к тому, чтобы превзойти эту несколько куцую справедливость тех детей, которые с математической точностью стремятся отдать ровно столько же ударов, сколько получили. Как все духовные реальности, которые вытекают не из внешнего принуждения, а из автономного развития, обоюдность включает два аспекта: фактическую обоюдность и обоюдность права, или идеальную. Ребенок начинает с того, что просто практикует обоюдность, что не так просто, как может показаться на первый взгляд. Затем, раз эта форма равновесия вошла уже в привычку, происходит своего рода обратное воздействие формы на содержание. Рассматривается как справедливое уже не только взаимообоюдное поведение, но главным образом поведение, способное к бесконечной взаимообоюдности. На смену грубому равенству приходит, таким образом, предписание: «Не делай другому того, что не хотел бы, чтобы сделали тебе» . Ребенок начинает ставить прощение выше мести не из слабости, но потому, что если мстить, то «это никогда не кончится» (мальчик 10 лет). Подобно тому, как в логике можно констатировать своего рода обратное воздействие формы на содержание утверждений, когда принцип противоречия приводит к усовершенствованию начальных определений, точно так же и в области морали принцип взаимообоюдности ведет к усовершенствованию поведения в его самой сокровенной ориентации, превращая его в поведение, последовательно стремящееся к самой универсальности.
Не выходя за пределы взаимообоюдности, великодушие (характерная особенность нашей третьей стадии) объединяется с простой справедливостью; поэтому между рафинированными формами справедливости (такими, как справедливость высшего типа) и любовью фактически нет никакого противоречия.
Подводя итоги, можно сказать, что в области справедливости (как и в ранее изученных областях) мы вновь находим то противопоставление двух моралей, на котором мы так часто настаивали.
Мораль авторитета, являющаяся моралью долга и послушания, ведет в области справедливости к смешению понятия справедливости с содержанием установленного закона и к признанию искупительной санкции.
Мораль взаимного уважения, являющаяся моралью добра (в противоположность долгу) и самостоятельности, ведет в области справедливости к развитию равенства (конститутивного понятия дистрибутивной справедливости) и к взаимообоюдности. Солидарность и сотрудничество равных еще раз предстает перед нами как источник связных и взаимодополняющих нравственных понятий, которые характеризуют рациональный образ мыслей. Конечно, можно было бы поставить перед собой вопрос, не могут ли такие реальности развиваться без предварительной фазы, в ходе которой детское сознание формируется под воздействием одностороннего уважения ребенка к взрослому. Но нам кажется, что обсуждать здесь эту проблему совершенно бесполезно, поскольку в этой области невозможен опыт. Определенно здесь можно сказать только одно: моральное равновесие, образованное дополняющими понятиями гетерономного долга и санкция, остается равновесием весьма нестабильным вследствие того факта, что личность не может себя в нем исчерпать. По мере того, как ребенок подрастает, подчинение его сознания сознанию взрослого кажется ему все менее и менее законным и, за исключением отдельных случаев длительного бунта или моральных отклонений в собственном смысле слова (некоторые взрослые всю свою жизнь остаются детьми), одностороннее уважение само имеет тенденцию развиваться в сторону взаимного уважения и отношения сотрудничества, которое образует нормальное равновесие. Очевидно также и то, что, поскольку в нашем обществе общей моралью, управляющей отношениями взрослых между собой, является именно мораль сотрудничества, то окружающие примеры ускоряют это развитие детской морали. Однако в конечном итоге, вероятней всего, здесь следует усматривать скорее явление конвергенции, чем простое социальное давление. Поскольку человеческое общество эволюционирует от гетерономии к автономии и от геронтократической теократии во всех ее формах к эгалитарной демократии, то вполне можно сказать, что явления социальной конденсации, описанные Дюркгеймом, прежде всего способствовали независимости поколений друг от друга и сделали возможной ту эволюцию детей и подростков, которую мы только что описали.
Итак, социологические проблемы приходят здесь в соприкосновение с проблемами генетической психологии. Однако это слишком важный вопрос, чтобы можно было ограничиться одними этими указаниями, и следует теперь сопоставить полученные нами результаты с основными тезисами социологии и психологии, относящимися к эмпирической природе нравственной жизни.
[1] По правде говоря, этот термин понимают не все дети. Но можно заменить его словами «не является справедливым», обращая внимание на то, чтобы избежать смешения со смыслом понятия «ошибочно» .
- Lex taliōnis буквально означает «Закон равного возмездия» ↩︎