Реализация Федеральной образовательной программы дошкольного образования

Ж. Пиаже. Моральное суждение у ребенка. Глава 4

Глава 4. Две морали ребенка и два типа социальных отношений

Хотим ли мы того или нет, наша дискуссия относительно детской морали ведет нас в самую глубину проблем, изучае­мых современной социологией и коллективной психологией. Для сторонников Дюркгейма общество образует единствен­ный источник нравственности. Если это так, то ни одна дис­циплина не доказывает этого так ясно, как психология ребен­ка. Поэтому всякая социология завершается педагогикой, как могли констатировать читатели прекрасной книги Дюркгейма «О нравственном воспитании».

Попытаемся проанализировать основополагающие тези­сы современной моральной социологии или психологии и со­поставим их с нашими результатами. Мы не будем затрагивать какие бы то ни было слишком общие проблемы и ограничимся лишь несколькими областями, в которых психологические те­ории, принятые в настоящее время, касаются непосредствен­но ребенка. В этом отношении, как нам кажется, следует про­анализировать следующие основные моменты:

  1. Идеи Дюркгейма и Фоконнэ относительно ответственнос­ти, которые легли в основу работы Дюркгейма о школьной системе наказаний;
  2. Учение Дюркгейма об авторитете как источнике нравствен­ной жизни ребенка;
  3. Теории Болдуина и особенно М. Бовэ о происхождении нрав­ственных чувств;
  4. И наконец, те мысли педагогов, которые относятся к само­стоятельности детского сознания.

Чтобы предупредить какую бы то ни было двусмыслен­ность, сразу отметим, что если в ходе этих дискуссий мы и приблизимся к педагогике в собственном смысле, то только в качестве психологов. Факты воспитания также являются пси­хосоциологическими фактами (и даже наиболее значительны­ми из социологических фактов), и хотя сами мы не собираемся извлекать педагогических выводов из результатов наших ис­следований, мы не можем не поставить вопрос, действительно ли для организации нравственной жизни необходим тот метод авторитета, на котором настаивает Дюркгейм: именно в этом заключается как основной вопрос чистой психологии, так и проблема прикладной психологии. Как в области медицины вопрос о том, убивает или излечивает больного то или иное лекарство, затрагивает физиолога ничуть не меньше, чем вра­ча, так и в сфере педагогики есть вопросы, равным образом касающиеся и экспериментатора, и практика. Что касается нас, мы будем вести здесь разговор о педагогических проблемах в качестве экспериментаторов, а не практиков.

§ 1. Тезисы Дюркгейма и Фоконнэ относительно ответственности

В своей превосходной книге «Ответственность» Поль Фо­коннэ весьма оригинально и ярко развивает идеи Дюркгейма от­носительно ретрибутивной справедливости и уголовного права.

В конечном итоге он показывает, что первичная и, по его мнению, наиболее чистая форма ответственности — это от­ветственность объективная, столь многочисленные примеры которой мы видели в поведении ребенка. Следовательно, этот тезис, как никакой другой, облегчает нам критический анализ самой сущности учения Дюркгейма, в основе которого лежит идея, что общество едино и что оно по самой природе своих постоянных признаков обеспечивает наличие и инвариантность моральных ценностей.

По Фоконнэ, ответственность — это «качество тех лиц, которых следует… согласно правилу, отнести к числу пассив­ных субъектов санкции»[1] [2]: «быть ответственным — это быть справедливо наказуемым»[3]. Сравнительный анализ различных обществ, относительно которых мы собрали достаточную до­кументацию, позволяет выделить своего рода закон эволю­ции, который управляет всей историей ответственности: от­ветственность, начинающаяся с более богатых и более обшир­ных форм, чем современная нам, мало-помалу сужается, пре­вращаясь в ту форму, которую мы наблюдаем в современных обществах. В современных нам цивилизованных обществах ответственность несут исключительно субъекты взрослые, нормальные психически и живые, тогда как в древних и неци­вилизованных обществах (как средневековых, так и существо­вавших еще недавно) в число субъектов, несущих ответствен­ность, включены также и дети, умалишенные и умершие, жи­вотные, и особенно сами коллективы как таковые. Анализ исходных ситуаций ответственности приводит к тому же вы­воду. В наших обществах необходимым условием ответствен­ности является намерение (или некоторые другие психологи­ческие свойства — такие, как небрежность, забывчивость, и т. п.). Намерение в морали — это все. В праве необходим «состав» пре­ступления, но преступление имеет место только тогда, когда есть намерение, неосторожность или небрежность. Поднима­ясь постепенно к истокам уголовного права, мы мало-помалу приближаемся к частной объективной ответственности»[4]. Ины­ми словами, как в примитивной морали, так и в архаическом праве субъект несет ответственность даже за невольный и слу­чайный акт. Короче говоря, примитивная ответственность явля­ется прежде всего объективной и передающейся, тогда как наша — субъективна и строго индивидуальна.

Итак, что же такое ответственность? Чтобы разрешить эту проблему, Фоконнэ, действуя в соответствии с духом дюркгеймовской теории, не стремится объяснять явления, исходя из законов эволюции, но переносит центр тяжести на элементы инвариантные и общие для всех стадий. Это очень существенная особенность метода. Из-за этого пренебрежения первичными формами самого факта не может быть дано философского объяснения ответственности. В свою очередь, и такие эволюци­онные объяснения, как доктрина Вейстермарка и другие, хотя и признают эволюцию, но ошибочно сводят эти примитивные формы к моральным или интеллектуальным отклонениям, слов­но наши понятия образуют высшие нормы или необходимую конечную точку эволюции. И напротив, согласуя одну и ту же ценность со всеми случаями, выявляемыми сравнительным ме­тодом, можно заметить, что если санкция не имеет однозначно­го и вполне определенного отношения к виновнику, то по отно­шению к преступлению она всегда определяется совершенно четко. Иными словами, наказывают всегда именно преступле­ние, и если санкция не применяется непосредственно к винов­нику преступления, она применяется к кому угодно. Преступ­ление как материальный акт, независимо от действующих наме­рений — это своего рода очаг инфекции, который надлежит ликвидировать (как его, так и все, что его окружает непосред­ственно или на расстоянии). «Наказание направляется на пре­ступление, и на носителя преступления оно попадает лишь по­тому, что не может настичь преступления как такового».[5]

Здесь вступает в действие теория преступления, вырабо­танная Дюркгеймом. Согласно этой теории всякое общество состоит главным образом из совокупности совместно действу­ющих убеждений и чувств, которые надлежит охранять. Ядро такого рода убеждений — это чувство священного, источник морали и религии. Преступно все то, что оскорбляет уже сло­жившееся коллективное чувство, и всякое преступление яв­ляется потому одновременно и святотатством. Преступление, разрывающее социальную связь, приобретает вследствие это­го некое мистическое значение: оно является источником загряз­нения, контаминации, и его видимые или невидимые послед­ствия неисчислимы. Важно, следовательно, его устранить, уст­ранить его губительные последствия и вернуться к исходному положению. Санкция, согласно этой теории, и является мис­тическим способом этого восстановления статус кво.

Следовательно, не имеет большего значения, к кому имен­но будет применена санкция. Важно только, чтобы она осуще­ствилась и чтобы она была пропорциональна преступлению. Следовательно, имеет место «институт ответственности» . Кро­ме того, нетрудно понять, что выбор субъекта, несущего от­ветственность, осуществляется в силу механизма переноса (transfert), который подчиняется обычным законам психоло­гических переносов. Прежде всего имеет место аффективный перенос: эмоции, вызываемые преступлением, переносятся на все, что с ним связано непосредственно или на расстоянии. Затем возникает суждение: общество решает, что такой-то индивид ответственен, и над этим суждением доминируют от­ношения смежности и сходства. Само собой разумеется, что сам виновный рассматривается как максимально связанный с преступлением. Но за неимением виновника должны быть на­казаны все те, кто так или иначе соприкасался с преступлени­ем. Ответственность, таким образом, идет извне, распростра­няясь на виновного или на его заместителей, и превращает их в козлов отпущения или инструменты социального очищения. Итак, ответственность имеет совершенно определенную функ­циях «обеспечить осуществление наказания, дав ему возмож­ность сыграть свою полезную роль»1. Роль эта, в сущности, моральная: «лишь при условии наличия санкций обеспечива­ется само существование нравственности: санкция и, следова­тельно, ответственность, участвуют таким образом, в созда­нии моральных ценностей» [6] [7].

Но тогда возникает вопрос: если такова сущность ответ­ственности, то каким образом этот институт эволюциониро­вал до такой степени, что при первом взгляде нам уже не вид­ны его первоначальные формы? Каким образом произошло это ограничение ответственности, благодаря которому она стала направляться лишь на взрослого и нормального и при установ­лении наличия у него умысла? Почему ответственность таким образом индивидуализировалась и «одухотворилась»?

Согласно Фоконнэ, современная форма ответственности, отнюдь не являясь необходимым конечным пунктом внутрен­ней трансформации ответственности, вытекает из постепен­ного ослабления первичных ценностей, вызванного действием антагонистических факторов. Общая причина этой эволюции, следовательно, является внешней по отношению к самой ответственности: это сострадание и гуманность. Как бы то ни было, общество возмущено преступлением, в момент санкции рождаются самые антагонистические чувства. Поэтому, как говорит Неринг, история наказания — это история постоян­ного прощения. Именно поэтому мы и наблюдаем в ответствен­ности тенденцию к бесконечному сужению (ограничению). На заре своего развития для общества было безразлично, кого наказать, и индивид являлся лишь простым средством осуще­ствления наказания. В нашем же обществе, напротив, наказы­вают как бы неохотно, предоставляя виновнику все возмож­ности защититься и избежать наказания.

Отсюда Фоконнэ выводит два существенных следствия. Прежде всего, «можно сказать, что ответственность индиви­дуализируется в ходе своей эволюции. Коллективная и пере­дающаяся в примитивных обществах, она становится в прин­ципе строго персональной в обществах цивилизованных»1. И лишь в сфере теологии, то есть в наиболее консервативной сфере наших институтов, воспоминание о коллективной ответ­ственности увековечивается в идее первородного греха: это вина Адама, наложившая на все человечество клеймо, требующая ис­купления. В праве и морали такого рода понятия показались бы возмутительными. Но наша чисто индивидуальная ответствен­ность, согласно Фоконнэ, является всего лишь вырождением подлинной ответственности. «Обычно указывают,— пишет Фо­коннэ,—что ответственность индивидуальна по природе и стано­вится передаваемой случайно. История ответственности интер­претируется как прогресс: подлинная, строго персональная от­ветственность формируется в ходе эволюции. Мы же склоняемся к тому, чтобы представить факты в совершенно ином свете. Спо­собность ответственности расширяться и “заражать” представ­ляется нам основным ее признаком. Индивидуализация же от­ветственности вытекает, напротив, из ее ограничения, истоще­ния. Силы, которые индивидуализируют ответственность, антагонистичны самой ее природе и отнюдь не усовершенствуют и не улучшают ее. Строго персональная ответственность — это последняя положительная ценность ответственности, которая стремится к нулю. С этой точки зрения эволюция ответственности предстает как регресс. То, что принимают за совершенную (иде­альную) ответственность — это ответственность истощенная, на­ходящаяся на грани своего исчезновения» [8] [9].

Отсюда второй аспект эволюции ответственности: оду­хотворение. Примитивная, первичная ответственность прежде всего объективна. Преступление — это «прежде всего событие материальное. И отношение между преступлением и ответствен­ностью — это почти всегда отношение прежде всего материаль­ное» [10]. Для наших современников, напротив, «ответственность воз­никает в сознании несущего ответственность в связи с духовным фактом, в силу психологической связи между этим сознанием и этим фактом. Признаки эти, решительно во всем, противостоят объективности, сущность которого была определена выше» [11].

Причина такого явления «одухотворения» , согласно Фоконнэ, заключается в том, что общество, будучи сначала явле­нием внешним по отношению к сознанию, «становится все бо­лее и более имманентным индивиду. Все большая часть самого этого сознания социализируется. Все, что имеет отношение к социальной жизни, постепенно присоединяется к явлениям органическо-психического происхождения, видоизменяя их. Одухотворение моральных или религиозных понятий выража­ет это реальное «проникновение социального в индивидуаль­ное».  Короче говоря, если в современном обществе ответствен­ность учитывает лишь умысел, то происходит это в силу того же самого процесса, благодаря которому совершается индивидуа­лизация этой ответственности. «Социальная жизнь, по мере того, как она индивидуализируется, становится в большей сте­пени явлением внутреннего порядка» [12] [13]. Наше моральное созна­ние — это, таким образом, не что иное, как интериоризированный субстрат сознания коллективного. Но мы нисколько от это­го не выигрываем. «Одухотворение ответственности, как и ее индивидуализация,— это огромное обеднение, постоянная утра­та. Субъективная ответственность, отнюдь не являющаяся, как часто полагают, ответственностью по преимуществу, представ­ляет атрофированную форму ответственности» [14].

Но не следует слишком абсолютизировать: в наших обще­ствах еще остаются следы коллективной и объективной ответ­ственности. В частности, Фоконнэ полагает, что примеры это­го можно найти в текущей итальянской криминалистике. Пер­вичная форма, таким образом, не полностью уничтожена формулой современной: «Одна еще живет на том общем ство­ле, от которого другая мало-помалу отмирает» [15]. Таким обра­зом, если принять эту теорию, то в сфере педагогики совер­шенно естественно сделать вместе с Дюркгеймом вывод о не­обходимости систематической школьной системы наказаний, как единственном средстве, способном оживить в сознании постоянный источник всякой ответственности.

Пожалуй, нет другой теории, которая бы так ясно, как теория Дюркгейма и Фоконнэ, могла осветить проблемы, ко­торые поднимает тезис Дюркгейма о моральном единстве об­щества. Фоконнэ совершил в самом деле большое дело. Он попы­тался объяснить непрерывностью условий коллективного созна­ния явление ответственности, постепенную эволюцию которого в ходе истории он показывает лучше, чем кто бы то ни было.

Поэтому ни тонкий анализ, ни весьма разумную класси­фикацию накопленных Фоконнэ фактов мы не собираемся здесь оспаривать. Родственность явлений объективной ответ­ственности, наблюдаемой у ребенка, и явлений, характерных для первичного социального принуждения, блестяще подтверж­дает гипотезу, согласно которой социальные отношения вна­чале являющиеся внешними по отношению к сознанию инди­вида, неизбежно приводят к определенному моральному реа­лизму. Под сомнение, как нам кажется, следует поставить не это, но общую интерпретацию ответственности, которую дают нам Дюркгейм и Фоконнэ, интерпретацию роли санкции и от­ношений, существующих между моральными фактами и рас­сматриваемым как инвариантное целое обществом.

Важным уроком сравнительной социологии является, сле­довательно, вывод о существовании по крайней мере двух ти­пов ответственности (ответственности объективной и переда­ющейся, с одной стороны, и субъективной и индивидуальной, с другой), из которых вторая в ходе социальной эволюции идет к постепенному преобладанию над первой. После того, как это установлено, с равным успехом могли бы быть приняты два ре­шения: можно определять ответственность через ее направле­ние, ее «величину вектора» (vecteur — фр. вектор), и можно определять ее через структурные константные элементы.

Фоконнэ, исходя из методологических постулатов Дюркгейма, выбрал второе решение. Он нам сразу же сообщает, что в истории ответственности его интересуют скорее инвариант­ности, чем трансформации. И он считает такой выбор совер­шенно необходимым ввиду наличия глубокого единства соци­альных фактов. «Сколь бы различны ни были цивилизации,— пишет он,— есть нечто, что составляет сущность любой циви­лизации» 4 Однако встает вопрос, до какого момента такой метод можно считать достаточным. Что сказали бы о психоло­ге, который для объяснения понятий причины и числа поста­вил бы магически-мистические формы каузальности и целого числа в ту же плоскость, в которой существует каузальность Эйнштейна или «сложного числа»? Если мы ограничиваемся исследованием элементов, общих всем стадиям, и совершенно не принимаем в расчет «величину вектора» или направление, нам не удастся выделить ничего, кроме статического субстра­та, лишенного устойчивости (каковы, например, элементы, об­щие для всех стадий казуальности?), или же (и мы полагаем, что так именно обстоит дело с теорией Фоконнэ) придется перено­сить все внимание на первичные формы. Конечно, необходимо знать и элементарные формы реальностей, которые предстоит анализировать, но их последующая эволюция в условиях гене­зиса по крайней мере важна в такой же степени. Скорее всего, самым правильным будет стремиться к тому, чтобы одновре­менно и определить направление последовательных стадий, и выделить инварианты, общие всем стадиям. Но инвариантом является не тот или иной характер структуры (иначе мы могли бы всегда примитивную, первичную форму рассматривать как «истинную»). Инвариант — это только функция. Что же каса­ется структуры, она бесконечно варьирует,— в той мере, в ка­кой эти изменения считаются с функцией,— и законы эволю­ции, такие изменения направляющие, дают нам больше знаний, чем особенности, свойственные отдельным стадиям.

Но не к законам эволюции ответственности и не к функ­ции, общей для различных стадий, обращается Фоконнэ. Не к законам эволюции, и он ясно говорит, почему. И тем более не к функции, общей независимо от структуры явления, посколь­ку наша ответственность не является уже больше ни передаю­щейся, ни объективной, тогда как Фоконнэ считает эти свойства конститутивными элементами «истинной» ответственности.

Данные моральной психологии ребенка подсказывают нам интерпретацию фактов ответственности, которая, в полной мере считаясь со столь ценными результатами, полученными Фоконнэ, одновременно удовлетворяет этому двойному тре­бованию: функциональной инвариантности, или функциональ­ной непрерывности (continuité), с одной стороны, и направле­ние в эволюции структур, с другой. В самом деле, мы признали наличие у ребенка двух моралей: морали принуждения и мора­ли сотрудничества, кооперации. Мораль принуждения — это мораль чистого долга и гетерономии: ребенок принимает от взрослого некоторое число предписаний, которым следует подчиняться, каковы бы ни были обстоятельства. Добро, со­гласно этой морали,— это то, что соответствует, а зло — то, что не соответствует этим предписаниям; намерение если и иг­рает, то лишь самую незначительную роль в этой концепции, и ответственность является объективной. Но где-то в стороне от этой морали, а затем в противовес ей, постепенно развива­ется мораль сотрудничества, основной принцип которой — со­лидарность, и которая переносит все внимание на самостоя­тельность сознания, преднамеренность и, следовательно, субъективную ответственность. Заметим, таким образом, что если мораль взаимного уважения с точки зрения ценностей противостоит морали одностороннего уважения, то с точки зрения самой каузальности эволюция она из нее вытекает: в той мере, в какой ребенок взрослеет, его отношения со взрос­лым стремятся к равенству. Одностороннее уважение, свой­ственное принуждению, не является формой равновесия, и то равновесие, к которому оно стремится — это не что иное, как взаимное уважение. В отношении ребенка мы можем утверж­дать только то, что именно силы, антагонистические по отноше­нию к ответственности в целом, и ведут к преобладанию субъек­тивной ответственности над ответственностью объективной, и развитые формы приходят на смену формам примитивным, хотя структура первых качественно отлична от структуры вторых.

Почему, прибегая, естественно, к крайней схематизации, того же самого нельзя сказать и в отношении общества? Нет нужды обращаться к метафоре, чтобы установить родствен­ность между повиновением индивида императивам, предписан­ным коллективом, и послушанием ребенка взрослому вообще. И в том, и в другом случае человеческое существо подчиняет­ся предписаниям, потому что уважает своих старших. Обще­ство — это не что иное, как ряд (или чаще — перекрещиваю­щиеся ряды) поколений, и каждое предыдущее осуществляет давление на последующее. О. Конт совершенно справедливо отмечал, что воздействие одних поколений на другие пред­ставляет собой самое значительное из явлений социологии. Когда мы думаем о геронтократии[16] в примитивных обществах, о постепенном сужении семьи в ходе социальной революции и о совокупности социальных явлений, характеризующих со­временные цивилизации, нельзя не видеть в истории обществ своего рода постепенной эмансипации индивидов, то есть фак­тического уравнивания поколений по отношению друг к дру­гу. Как это хорошо показал нам Дюркгейм, переход от обяза­тельного конформизма «сегментарных» обществ к «орга­нической» солидарности обществ дифференцированных невозможно было бы объяснить, не обращаясь к такому суще­ственному психологическому фактору, как уменьшение над­зора, осуществляемого группой над индивидами: чем более «плотно» общество, тем скорее юноша ускользает из-под не­посредственного принуждения своих близких, чтобы испы­тать и сравнить между собой множество влияний, завоевывая таким образом свою духовную независимость. Чем сложнее общество, тем более автономна личность и тем большее значе­ние приобретают отношения сотрудничества между независи­мыми личностями. Итак, если сотрудничество столь естествен­но приходит на смену принуждению и, следовательно, мораль взаимного уважения на смену морали авторитета, мы не видим оснований рассматривать, подобно Фоконнэ, субъективную от­ветственность как вырождение ответственности «первичной и примитивной» . Тогда следовало бы говорить и о том, что рацио­нальное мышление является вырождением мышления донауч­ного или «дологического» и что независимая мораль представ­ляет собой деградацию низших религий. Нам кажется, что, напротив, если закономерно видеть в воспитательных явлени­ях ядро явлений социальных, то субъективная ответственность представляет собой нормальное завершение ответственности объективной, именно в той мере, в какой, опираясь на соци­альную дифференциацию и индивидуализм, сотрудничество вытесняет конформистское принуждение. Объективная и пе­редающаяся ответственность смягчается, следовательно, не только потому, что сочувствие и гуманизм противодействуют наказанию. Это происходит главным образом потому, что в мо­рали самостоятельности теряет всякий смысл понятие непред­намеренного преступления и даже искупительной санкции. По­нятие вины и санкции эволюционируют одновременно с эволю­цией понятий долга, дистрибутивной справедливости, добра и зла. Два типа ответственности, выделенные Фоконнэ, кажутся нам, таким образом, связанными с двумя общими позициями, с двумя моралями, к которым мы привыкли. И преемственность этих двух моралей не носит случайного характера: эволюция, которая ведет от одного из этих типов к другому, неразрывно связана с совокупностью психосоциологических трансформа­ций, характеризующих переход от теократического конфор­мизма так называемых «примитивных» обществ к эгалитарной[17]солидарности. Гетерономия, свойственная принуждению, по­рождает объективную ответственность, тогда как автономия, свойственная взаимному уважению и сотрудничеству, порож­дает ответственность субъективную. В самом деле, мораль со­трудничества, кооперация, которая существует в зародыше во всех обществах, в конформистских обществах подавляется при­нуждением. Социальная же дифференциация и «органическая» солидарность, свойственные цивилизованным обществам, рас­крывают широкие возможности для ее развития, что, таким образом, объясняет трансформацию ответственности.

Проанализируем более внимательно аргументы Фоконнэ. Это даст нам возможность сделать выбор между двумя интер­претациями. Весьма тонко отмечая различия между примитив­ными и современными концепциями, Фоконнэ стремится смяг­чить эту противоположность, находя в наших обществах сле­ды объективной ответственности и даже весьма плодотворные рецидивы архаических понятий. Так, например, по поводу ита­льянской школы, для которой преступником считается и не отвечающий за свои поступки дегенерат (и при этом само об­щество несет ответственность за его состояние), Фоконнэ за­являет: «Ответственность может обновляться и поддерживать­ся только тогда, когда она вновь обретает себя в первоначалах своего источника»[18]. Ответственность коллектива за пьяного правонарушителя Фоконнэ сравнивает с ответственностью клана в случае индивидуального нарушения табу. Но мы опа­саемся, что здесь может возникнуть двусмысленность. При­митивные общества рассматривают ответственность как кол­лективную с тем, чтобы, если можно так сказать, расширить сферу применения наказания — чтобы усилить наказание и значительно увеличить мистическую эффективность искупле­ния. Что же касается современных людей, если они объявля­ют коллектив ответственным за преступление одного из его членов, это делается, напротив, с тем, чтобы уменьшить ответ­ственность этого члена коллектива и чтобы ослабить санкцию. В той мере, в какой удается представить алкоголика жертвой общества, с его поступков снимается какая бы то ни было пред­намеренность и вина. Конечно, у нас еще можно найти следы коллективной ответственности. Когда во время войны весь на­род делается виновным за ошибки своих руководителей, или когда в религии все человечество обречено на проклятье за грехи своих прародителей, то здесь, конечно, речь идет о коллек­тивной ответственности. Но такие суждения не являются обще­принятыми для нормального коллективного сознания. И здесь имеет место скорее явление осадка, выпадения или же регресса, чем «обновления» ответственности, как полагает Фоконнэ.

Другой аргумент, к которому обращается Фоконнэ — это то обстоятельство, что в уголовном праве для того, чтобы мож­но было говорить о преступлении, нужен «состав» преступле­ния. Однако здесь мы имеем скорее обстоятельство практи­ческого характера, а не такой идеальный принцип, с которым может отождествить себя коллективное сознание. Если бы судьи могли проникать в тайны души и безошибочно раскры­вать намерения с такой же или даже большей уверенностью, с какой они владеют сейчас доказательством в вопросах матери­альных фактов, тогда, несомненно, виновного карали бы за сам умысел. Следовательно, не в силу положительных прин­ципов объективной ответственности, а за неимением безоши­бочности юстиция ограничивает свою компетенцию матери­альными актами, и даже в этой узкой сфере она встречает до­статочное количество трудностей.

Короче говоря, современная ответственность имеет тенден­цию к превращению в ответственность полностью индивиду­альную и полностью субъективную. Однако следует идти еще дальше. Между примитивными и некоторыми современными понятиями ответственности разница не только в степени, но и в самой своей природе. В случае примитивных понятий ответствен­ности идея санкции — это понятие преимущественно мораль­ное. И поскольку примитивные понятия являются совершенно реалистическими из-за недифференцированности психическо­го и физического, то понятие санкции имеет смысл столь же и мистический: преступление является очагом инфекции одно­временно и физической, и моральной, а санкция имеет одновре­менно и материальные, и духовные результаты. За исключени­ем некоторых теологических идей, понятия эти стали нам со­вершенно чужды. Но еще остается весьма распространенной идеей, что каждый плохой поступок заслуживает своего нака­зания, а хороший — вознаграждения. Это понятие легко смы­кается с субъективной ответственностью, являясь продуктом примитивных, объектных и квазиматериалистических понятий ответственности (что мы охотно признаем). Однако можно кон­статировать, что значительное число наших современников сво­бодно от самого этого понятия: мы находим немало людей, ко­торые не только стремятся искать добро само по себе, но даже расценивают всякую санкцию как аморальную. Если отожде­ствлять вместе с Фоконнэ ответственность и санкцию, то мож­но говорить об «истощении» ответственности, ссылаясь именно на эти избранные умы. Но сущность этих взглядов именно в том, чтобы отчленить ответственность от санкции и изгнать сан­кцию столь же решительно, насколько, напротив, культивиру­ется идея ответственности.

В отношении санкции, естественно, следует различать точку зрения юридическую и точку зрения моральную. В праве в стро­гом смысле слова санкция, быть может, необходима как средство защиты общества, хотя современные теоретики уголовного пра­ва тоже стремятся к тому, чтобы идеи перевоспитания и социаль­ного приспособления преобладали над идеями искупления. Что же касается моральной точки зрения, то в плане морали санкция всегда предстает скорее как двусмысленное понятие, о котором, самое меньшее, мы можем сказать, что оно делает невозможной  автономию сознания. Мы знаем, с каким энтузиазмом встал на защиту этого тезиса Ж.М. Гийо. Но если его еще можно было упрекнуть в недостаточной глубине, то этого упрека нельзя было бы направить в адрес теории нравственности Ф. Ро, который яв­ляется, пожалуй, наиболее солидным критиком кантианской морали, остановившийся в этом вопросе (как и во многих других) на полпути к подлинной самостоятельности.

Короче говоря, не существует связи и близости между внутренней ответственностью, идущей в ногу с автономией созна­ния и вытекающей из отношений сотрудничества, и формой ответственности, связанной с идеей искупительной санкции и, следовательно, принуждением и гетерономией: новый тип мо­ральной позиции приходит на смену позиции отжившей, и фактическая преемственность не должна заслонять различия природы этих двух типов ответственности.

В заключение (и именно здесь мы хотим подвести к выводу, который будет нам необходим в дальнейшем) следует отметить, что социальное принуждение и сотрудничество не завершается такими моральными результатами, которые могли бы быть срав­нимы между собой. Оказываемое на индивида социальное при­нуждение (под которым мы понимаем всякое социальное отно­шение, в которое вмешивается элемент авторитета и которое не вытекает, подобно сотрудничеству, из чистого обмена между самостоятельными индивидуумами) дает результаты, аналогич­ные тем, к которым приводит принуждение взрослых, оказыва­емое на сознание ребенка. Оба явления фактически составляют единое целое, и взрослый, над которым доминирует односто­роннее уважение по отношению к «старшим» и традиции, ведет себя подобно ребенку. Можно даже утверждать, что реализм примитивных понятий преступления и санкции является в не­которых отношениях инфантильной реакцией. Для первобыт­ного человека моральный универсум и универсум физический составляют единое целое: правило является одновременно и законом универсума, и принципом поведения. Вот почему, сточ­ки зрения первобытного человека, преступление угрожает рав­новесию самого универсума, и должно быть мистически анну­лировано соответствующим искуплением. Но именно эта идея закона, являющегося одновременно и фактическим, и мораль­ным, как раз и находится в центре детских представлений о мире: под влиянием принуждения взрослых ребенок может рассмат­ривать физические законы мира только как своего рода повино­вение вещей правилам. И разве были бы способны идеи санкции и искупления на такое распространение во взрослом обществе, если бы взрослые не были сначала детьми и если бы ребенок с первых шагов своего умственного развития не испытывал ува­жения к решениям взрослого, который его упрекает и наказы­вает? И напротив, под воздействием социальной дифференциа­ции и кооперации индивид все больше и больше освобождается от культа прошлого и обязательного конформизма, обычно со­провождающего этот культ прошлого. Только когда он стано­вится действительно взрослым, и черты детского мышления, которые преобладали в конформистском сознании, уступают место свойствам, являющимся следствием сотрудничества, на место гетерономии приходит, таким образом, автономия созна­ния, откуда и те трансформации, которые изучил Фоконнэ в сфере ответственности, и те критические замечания, которые ин­дивид направляет в адрес самой идеи искупительной санкции.

Совершенно внутренняя ответственность сознания, застав­ляющая индивида ставить себе в упрек свои отклонения от идеала, приходит, таким образом, на смену ответственности, вытекающей из реакции группы.

Конечно, эта внутренняя ответственность остается явле­нием социальным: без кооперации индивидуумов индивиду­альное сознание игнорировало бы и добро, и чувство вины. Но это явление совершенно другого порядка, чем факты принуж­дения, хотя выступает оно как форма равновесия, к которому стремится вся эволюция ответственности.


[1] Фоконнэ П. Ответственность: социологический очерк. Париж- Алкан, 1920.

[2] Там же. С. 11.

[3] Там же. С. 7.

[4] Фоконнэ П. Цит. соч. С. 105.

[5] Фоконнэ П. Цит. соч. С. 234.

[6] Фоконнэ П. Цит. соч. С. 297.

[7] Там же. С. 300.

[8] Фоконнэ П. Цит. соч. С. 330.

[9] Там же. С. 343-344.

[10] Там же. С. 345.

[11] Там же. С. 345-346.

[12] Фоконнэ П. Цит. соч. С. 367.

[13] Там же. С. 351.

[14] Там же. С. 350.

[15] Там же. С. 377.

[16] Геронтократия — власть стариков, старейшин, старших — от греч. старик, старейшина.

[17] Солидарности, основанной на равенстве.

[18] Фоконнэ П. Цит. соч. С. 344.

§ 2. Доктрина морального авторитета по Дюркгейму. Введение

Введение

Моральная доктрина Дюркгейма поднимает, несомненно, самый серьезный вопрос, какой только мы можем встретить в нашей интерпретации фактов детской психологии. Там, где мы видим борьбу между двумя моралями и между двумя типа­ми социальных отношений, Дюркгейм утверждает единство всех моральных и всех социальных фактов. Конечно, Дюрк­гейм лучше, чем кто бы то ни было, понял глубокие социоло­гические причины конфликта между автономной моралью и моралью трансцендентной. Но мы полагаем, что моральная ав­тономия подготовлена солидарностью детей между собой, а мораль трансцендентная вытекает из принуждения взрослы­ми ребенка. Тогда как Дюркгейм считает, что всякая мораль навязана индивиду группой, а ребенку взрослым. Следователь­но, с педагогической точки зрения там, где мы отстаивали в «активной школе» самоуправление и автономию ребенка (единственный процесс воспитания, ведущий к выработке ра­циональной морали), Дюркгейм защищает педагогику, пред­ставляющую образец традиционного воспитания, и стоит за методы по существу глубоко авторитарные, несмотря на все те смягчения, к которым он прибегает, чтобы подойти к выводу о внутренней свободе сознания.

Прежде чем перейти к работе «Моральное воспитание», остановимся вкратце на моральной социологии Дюркгейма. В са­мом деле, идеи Дюркгейма относительно ребенка можно по­нять только в связи со всей его социологией. И поскольку эти его взгляды близки к общепринятым представлениям и обыч­ной педагогике, важно их проанализировать особенно тщатель­но, если мы хотим защитить обоснованность наших тезисов.

В своей книге «Разделение общественного труда» , кото­рая, несомненно, наименее догматична из всех его работ, Дюрк­гейм более осторожно, чем впоследствии, подходит к рассмат­риваемой им идее единства социальных фактов и, следователь­но, тождественности между собой актов моральных. В этой работе Дюркгейм признает, что имеется два основных типа общества: с одной стороны, существуют общества конформи­стские, солидарность которых сегментарна или механистична, с другой стороны — общества дифференцированные, с разде­лением общественного труда и с органической солидарностью. Первым неизвестна ни внутренняя свобода, ни индивидуаль­ность, вторые же, напротив, способствуют развитию индиви­дуального достоинства. Итак, социальная дифференциация — это явление, возникшее сравнительно недавно, еще только на­метившееся, и оно опрокидывает наши социальные привычки и наши моральные правила. Вызывая разрыв традиционного конформизма, дифференциация наносит удар по теологичес­ким символам, связанным с конформизмом, а поскольку мо­раль в обществах первого типа зависит от религии и от ее вне­шних форм, то перед нами, говорит Дюркгейм, в настоящее вре­мя в первую очередь встает задача создания морали. Наше равновесие находится под угрозой: нам нужен внутренний эк­вивалент той внешней солидарности, которая была свойственна конформизму. То, что мы теряем в материальном принуждении традиционных институтов, нам следует компенсировать во внут­ренней морали, в личной заботе о солидарности.

Следовательно, из этих принципов Дюркгейма вытекает, что социальное давление предстает в двух различных проявле­ниях: принуждение в собственном смысле этого слова в кон­формистских обществах, и внутренний долг, имеющий место при кооперации и сотрудничестве.

Во всяком случае, отсюда ясно, что моральные чувства долж­ны представать в формах почти противоположных в зависимос­ти от того, связаны ли эти моральные чувства с гетерономией обязательного конформизма или с автономией, свойственной личности в дифференцированных и органических обществах. Однако в последующих работах Дюркгейма, напротив, прояви­лась тенденция сводить принуждение и кооперацию к единству, и особенно тенденция давать при анализе различных аспектов нравственности совершенно недифференцированное объяснение.

Что же касается самого определения принуждения, оно у Дюркгейма настолько гибко, что его можно приложить реши­тельно ко всем социальным явлениям. И внутренняя связь ин­дивидуума с человеческими и универсальными идеалами, и под­чинение индивидуума коллективному мнению и коллективному контролю — все это определяется Дюркгеймом как принужде­ние. То обстоятельство, что социальные явления «внешние» по отношению к сознанию, приводит к тем же обобщениям.

Логические или моральные принципы являются, действи­тельно, внешними по отношению к индивидууму — в том смыс­ле, что индивидуальное сознание само по себе совершенно не могло бы их выработать. Вербальные знаки, мистические сим­волы и экономические ценности не могли бы быть выработаны одним индивидуальным сознанием (в том смысле, что индиви­дуум не в силах изменить их по своему усмотрению). Короче говоря, согласно теории Дюркгейма, общество едино и разли­чие между кооперацией и обязательным конформизмом — это скорее вопрос степени, чем качества.

Тот же самый вывод вытекает и в отношении морали. Мо­раль, согласно Дюркгейму, есть производная религии. Акты, выполнение которых обязательно, санкционировались именно в той мере, в какой они вытекали из понятия «священного». И, подобно тому, как «священное» — это то, что вызывает од­новременно и благоговейный страх, и чувство привязанности, так и моральные понятия предстают в двух аспектах, не своди­мых друг к другу, но и неразделимых: обязанность и долг, с одной стороны, чувство добра и идеала, с другой.

И, подобно тому, как священное порождает ритуальные запреты и положительные предписания, так и мораль запре­щает и обязывает, не давая при этом никаких объяснений. Ка­тегорический императив является, таким образом, непосред­ственной эманацией социального принуждения: объект мора­ли и источник уважения — это не что иное, как само общество, отличное от индивидуумов и стоящее над ними.

В отношении самого принципа доктрины Дюркгейма (то есть относительно объяснения морали социальной жизнью и интерпретации ее трансформаций в зависимости от изменений в структуре общества) мы, принимая во внимание результаты нашего обследования, естественно, можем только соглашать­ся с социологами. Мы констатировали, что чисто индивиду­альные элементы морали сводятся или к чувству уважения, испытываемому маленьким по отношению к большому (что объясняет генезис обязанности сознания и долга), или к чув­ству симпатии, испытываемому ребенком по отношению к сво­им ближним (что делает возможным сотрудничество). Таким образом, инстинктивные тенденции (вместе с тенденциями более или менее непосредственно с ними связанными) образу­ют лишь необходимое, но отнюдь не достаточное условие фор­мирования морали. Формирование морали предполагает нали­чие таких правил, которые выходят за пределы индивида, а эти правила могут быть выработаны только в контакте с дру­гим индивидом. Таким образом, основные понятия детской морали делятся на понятия, внушенные взрослым, и на поня­тия, порожденные сотрудничеством самих детей. И в том и в другом случае (то есть независимо от того, гетерономны или автономны моральные суждения ребенка, приняты они под определенным давлением или выработаны свободно) эта мо­раль социальна, и в этом Дюркгейм несомненно прав.

Только этим еще не все сказано. Встает вопрос, не такова ли природа постулированного Дюркгеймом единства соци­альных фактов, что отнимает у морали нечто, составляющее ее наиболее глубокое и специфическое свойство: ее нормативную автономию. Опасность социологического объяснения (и Дюрк­гейм первый это заметил) состоит в том, что мораль примеши­вается к общепринятым убеждениям, мнениям, взятым за ис­тинные, или к коллективному консерватизму — короче гово­ря, ко всему тому, что наиболее крупные из реформаторов морали уже столько раз критиковали от имени сознания. Ре­шение, предлагаемое Дюркгеймом по этому основному вопро­су, не может нас удовлетворить. Да простят нам, что мы наста­иваем здесь на этой проблеме, уже столько раз обсуждавшей­ся. Но несмотря на видимую очевидность, она столь важна для психологии ребенка (и это доказывает сама педагогика Дюркгейма), что нам необходимо, не боясь впасть в банальность, вернуться к ней, чтобы устранить возможность какой бы то ни было двусмысленности.

Позиция Дюркгейма в этом основном вопросе представля­ется нам не совсем твердой. В некоторых местах своих работ Дюркгейм приписывает моральную ценность преобладающим мнениям — вследствие самого того факта, что они являются преобладающими: «Близость и родство привычки и моральной практики такова, что всякая коллективная привычка несет в себе почти неизбежно некоторое моральное свойство. Когда тот или иной образ действий становится для группы привыч­ным, все то, что от него отклоняется, начинает вызывать неодоб­рение, весьма близкое к тому осуждению, которое вызывают моральные проступки в собственном смысле слова. Мораль­ные проступки играют определенную роль в том особом ува­жении, объектом которого являются моральные навыки. Пусть даже не все коллективные привычки являются моральными, но все моральные навыки являются коллективными привыч­ками. Следовательно, всякий, кто не подчиняется тому, что стало привычкой, рискует также оказаться не подчинившимся нравственности»[1].

Однако в других местах Дюркгейм говорит противополож­ное тому, что мы только что процитировали. И нам кажется, что идеал самого Дюркгейма выражает скорее тот отрывок, кото­рый мы сейчас приведем, чем те места его работ, в которых он защищает «коллективную привычку»: «Отбросим ту концеп­цию, которая подчиняет сознание господствующему морально­му мнению. Это совсем не так, поскольку общество, стремиться к которому предписывает нам мораль,— это не такое общество, каким оно представляется себе самому, но такое, какое оно есть или стремится быть в действительности. Итак, сознание, кото­рое общество черпает из самого себя, в мнениях и через мнения, может быть неадекватно реальности, с которой мы имеем дело. Может случиться, что мнение содержит в себе массу пережит­ков, отстает от актуального состояния общества» [2] [3].

И особенно четко эта мысль Дюркгейма выявилась в его выступлении перед французским обществом философии, ког­да, вслед за выступлением Пароди, он без колебания провозгла­сил, что его мораль сводится к тому, чтобы встать на сторону «великих сознаний» против господствующего мнения, когда между ними возникает конфликт: можно принять, например, что афинское общественное мнение осудило Сократа, но прав был Сократ, а не общественное мнение, потому что «Сократ выражал более верно, чем его судьи, мораль, которая соответ­ствовала современному ему обществу»[4].

Ясно, что между этими двумя решениями должен быть сделан выбор. Но это как раз то, чего Дюркгейм не мог допус­тить, поскольку выбор этот одновременно является осново­полагающим и для решения проблемы принуждения и коопе­рации. В самом деле, или общество и все социальные процессы (включая кооперацию) ассимилируются только с принужде­нием, но тогда добро будет фатально сводиться к господству­ющему мнению и традиционному обычаю; или же следует раз­личать общество фактическое и общество идеальное, то есть «мнение» и общество, каким оно «стремится стать в действи­тельности» , но тогда мы неизбежно будем приведены к необ­ходимости различать (даже если Дюркгейм этого не хочет) принуждение и кооперацию — таким образом, что моральные ценности располагаются над государственными убеждения­ми. Поставим, в самом деле, перед собой вопрос, каким обра­зом можно провести различие между обществом, существую­щим фактически, и таким обществом, каким оно стремится стать. В условиях режима обязательного конформизма (то есть при более или менее чистом социальном принуждении) такое различие немыслимо. Индивиду дана совокупность убежде­ний и навыков, и мораль сводится к тому, чтобы сохранить их в неизменном виде. Могут, конечно, произойти невольные из­менения в установленном обычае, и может даже возникнуть заметное отклонение нового обычая от традиционного. Но все равно идеал лежит позади, а не впереди. В самом деле, при­нуждение предписывает уже сложившуюся систему правил и мнений — систему, которую надо принимать, поскольку ка­кая бы то ни было дискуссия или личная интерпретация несов­местима с конформизмом. И напротив, в обществах диффе­ренцированных (таких, как наши) вполне допустимы новые отношения между индивидами (все зародыши этого, впрочем, мы находим уже в примитивных обществах, в частности, в от­ношении технической работы). В недрах множества перекре­щивающихся группировок, составляющих наше общество, ин­дивиды приходят к соглашению не столько на основе комп­лекса долга или ритуалов, которые надлежит сохранить, сколько на основе «метода» или комплекса методов, которые должны быть приняты. То, что утверждает один, проверяется другими; то, что делает один, испытывается и контролируется другими. Сущность экспериментальных поведений (в зависи­мости от того, являются ли они научными, техническими или моральными) состоит, таким образом, не в обычной, повседнев­ной вере, а в правилах взаимного контроля. Каждый волен вно­сить новшества, но только в той мере, в какой ему удается заставить другого себя понять и, в свою очередь, самому по­нять другого. И лишь это сотрудничество (которое, следует признать, отнюдь еще не преобладает во всех областях над социальным принуждением, хотя и составляет идеал демокра­тических обществ) дает возможность проводить различие меж­ду правом и фактом. Говоря о «методе», мы утверждаем нали­чие временно установленных истин, подчеркивая тем самым, что нечто еще остается необнаруженным и прогресс подчиня­ется соблюдению определенных норм.

Основные черты идеала, таким образом, сохраняются. Сущ­ность же социального принуждения и внешнего авторитета, на­против, приводит к отождествлению идеала и факта, посколь­ку идеал воспринимается уже полностью осуществленным.

Если Дюркгейм различает процессы принуждения и со­трудничества только по степени, то причина этого в том, что второй связан с первым незаметным рядом промежуточных чле­нов. Как он хорошо показал в своей первой работе, разделение труда, индивидуализм и кооперация одерживают верх над обя­зательным конформизмом в той мере, в какой возрастают объем и плотность общества. Можно, следовательно, выдвинуть гипо­тезу, что принуждение, оказываемое на индивидуума со сторо­ны всего социального комплекса, существует во всех обществах, но в наших обществах оно принимает форму кооперативной со­лидарности, тогда как в обществах примитивных оно ограничено обязательным конформизмом. Однако эта фактическая преем­ственность (continuité), которую мы вовсе не отрицаем, отнюдь не исключает качественной противоположности в результатах. Можно считать, что кооперация составляет идеальную форму равновесия, к которому стремится общество при разрыве обяза­тельного конформизма: в той мере, в какой мы приближаемся к этой границе, свойства социальной жизни начинают качественно отличаться от свойств примитивных, сколь бы непрерывным ни было движение между конформизмом и кооперацией.

Взглянем на вещи как психологи, чтобы лучше увидеть их связь с двумя видами морали ребенка. Дюркгейм, за редкими исключениями, имеет в виду только общество, образованное самими взрослыми. Когда читаешь его работы, кажется, что все происходит так, словно группа, представляющая собой целостный синтез, оказывает давление на всех индивидуумов, независимо от их возраста. Однако попробуем представить себе общество, члены которого были бы ровесниками и, следова­тельно, жили, не зная ни принуждения предшествующих по­колений, ни задачи воспитания поколений последующих. Ка­кое бы количество веков ни вставало за плечами индивидуумов и сколь бы коллективной ни представляли мы их психологию, можно держать пари на тысячу против одного, что никогда бы у них не возникло той социологии, к которой нас приучили так называемые «примитивные» общества. Такого рода индивиды открыли бы мало-помалу язык, логику, науку, мораль, мета­физику, но, учитывая пробы, ошибки и временные коллективные отклонения, мы не видим, как они могли бы принять соци­альное принуждение со столь четко оформившимися резуль­татами. Подобное мы наблюдаем в обществах обязательного конформизма. В самом деле, для нас совершенно очевидно, что элементарные социальные явления были бы в корне отличны от тех явлений, которые имеют место в действительности, если бы общества были сформированы из ровесников и не вступал в действие фактор давления поколений друг на друга. Без одно­стороннего уважения маленького к большому, ребенка к своим родителям (уважения, которое тем прочнее в жизни индивида, чем элементарнее общество, того уважения к возрасту и стар­шим, которое имеет место в низших обществах) мы не видим, каким бы образом могла сформироваться мораль и логика того типа, который свойственен социальному принуждению и кон­формизму. Что касается морали, то нет ничего невероятного в том, что факты принуждения и ритуального запрета, морально­го реализма и объективной ответственности не могли бы суще­ствовать без уважения ребенка по отношению к взрослому. Но можно пойти дальше и предположить, что главные черты «при­митивного мышления» объясняются соединением психологии ребенка с результатами того принуждения, которое оказывают друг на друга поколения: примитивное мышление можно было бы, таким образом, охарактеризовать как преломление соци­ального принуждения через детское мышление[5].

В наших цивилизованных обществах, основанных на коопе­рации и индивидуальной дифференциации, напротив, эгоцент­рическое мышление ребенка оказывается причастным только к тем социальным явлениям, которые составляют, как говорит Дюркгейм, «пережитки», или знаменуют «отставание от акту­ального состояния общества» . В самом деле, развитие науки, индустрии, экономическое разделение труда, рациональная мо­раль, демократические идеи представляются нам достижения­ми, не связанными с принуждением поколений, а вытекающими непосредственно из не зависящей от возраста кооперации.

Короче говоря, с психологической точки зрения социаль­ное принуждение можно рассматривать как отчасти вытека­ющее из принуждения, оказываемого взрослым на ребенка и осуществляющего, следовательно, «консолидирующее» воз­действие на детское мышление (если действительно, как мы это видели в ходе наших обследований, принуждение взрос­лого оказывается недостаточным для действительной социа­лизации ребенка, но, напротив, подчеркивает эгоцентризм, свойственный этому последнему). С другой стороны, коопе­рация предстает как существенное социальное отношение, имеющее тенденцию устранять инфантильные явления. Дос­таточно сказать, что кооперация, непрерывно образуя иде­альную форму равновесия, к которому стремится принуж­дение по мере освобождения молодых поколений в резуль­тате социальной конденсации, завершается качественно противоположными результатами. Скажем, наконец, что, если мы хотим провести вместе с Дюркгеймом различие меж­ду мнением и разумом, режимом привычки и режимом мо­ральных норм, то мы должны отметить разницу, существую­щую между таким социальным процессом, как принужде­ние, которое просто освящает то, что уже есть, и таким социальным процессом, как кооперация, которая главным об­разом вводит метод и дает возможность эмансипации права по отношению к факту.

Теперь мы можем перейти к анализу собственно мораль­ной социологии Дюркгейма. Здесь следует различать два про­филя: теорию долга, или моральной обязанности, и теорию добра, или автономии сознания. Что касается долга, мы мо­жем только примкнуть к тезису Дюркгейма, во всяком слу­чае, с точки зрения статической социологии. Нам кажется неоспоримым не только то, что сама форма долга (чувство обя­занности) связана с принуждением, осуществляемым обществом по отношению к индивиду. С генетической точки зрения, на­против, можно утверждать, что давления взрослого на ребенка вполне достаточно, чтобы вызвать в сознании этого последнего чувство долга, независимо от давлений, которые испытывает взрослый со стороны общества. Однако мы не думаем, что эти факты противоречат доктрине Дюркгейма, каково бы ни было мнение самого Дюркгейма на этот счет. Поэтому не имеет смыс­ла останавливаться здесь на вопросе, к которому мы, к тому же, вернемся в связи с теорией М. Бовэ.

Что же касается теории морального добра, она, напротив, вызывает, по нашему мнению, трудности, связанные с тем, что мы только что наблюдали в отношениях между принуждени­ем и кооперацией. Сначала Дюркгейм совершенно справедли­во противопоставляет добро долгу и провозглашает, что эти два аспекта моральной жизни столь различны, что они не мо­гут быть сведены друг к другу. Но уже вскоре он их почти ассимилирует, поскольку они представляются ему нераздель­ными: всякий моральный акт участвует одновременно и в обя­занности долга, и в «желаемом» , свойственном добру. Поэто­му оба понятия в освещении Дюркгейма предстают перед нами как имеющие одно и то же начало: и добро, и долг вытекают из чувства «священного», поскольку это «священное» одновре­менно и императивно, и желаемо, как и само общество, отра­жением которого оно является.

Именно это-то общее начало и кажется нам спорным. Ко­нечно, не может быть чувства долга без «желаемости», следо­вательно, без определенного чувства добра. Причина этого ясна: одностороннее уважение, являющееся источником со­знания долга, состоит в своеобразной комбинации страха и любви и включает, следовательно, элемент желаемости. Но обратное неверно: существуют хорошие поступки, не включа­ющие элемента обязанности[6]. Более того, как отмечает сам Дюркгейм, есть индивиды, у которых добро большей частью одерживает верх над долгом (как, впрочем, и наоборот).

Правда, Дюркгейм объясняет эти индивидуальные раз­личия таким образом, что примиряет их со своим тезисом: «Каждый индивид… выражает по-своему общую мораль; каждый индивид ее понимает, видит ее под собственным уг­лом зрения; никакое суждение не может быть адекватным современной ему морали»[7]. Следовательно, по Дюркгейму, имеется общая мораль, существующая как таковая в обще­стве, и различные индивиды расценивают ее каждый со своей особой точки зрения. Таким образом, Дюркгейм приводит к мысли, что всякое добро и долг в действительности неразде­лимы, но поскольку каждый индивид может перенести центр тяжести или на добро, или на долг, то эти два аспекта мо­ральной жизни и кажутся не сводимыми друг к другу.

Но необходим более тщательный анализ связей, существу­ющих между «общей моралью» и индивидами, поскольку здесь идет речь о роли общества в генезисе моральных идей. Когда несколько путешественников поднимаются на одну и ту же гору или проходят через одну и ту же местность, можно ска­зать, что их индивидуальные точки зрения всегда неадекват­ны, потому что они не видят всего того, что можно было бы видеть, или, во всяком случае, не видят одновременно. Когда «общая мораль» составляет, таким образом, объект, внешний по отношению к индивидам, то само собой разумеется, что отдельные сознания будут всегда неадекватны и примирить присущие каждому индивиду точки зрения можно будет толь­ко в абсолюте этого реализма. Но возможно и другое реше­ние, которого Дюркгейм не рассматривает: «общая мораль» может представлять собой не нечто навязанное индивиду из­вне, но совокупность отношений между индивидами. «Общая мораль» будет определяться тогда системой законов перспек­тив, делающих возможным переход от одной точки зрения к другой и позволяющих, следовательно, создание карты или объективного представления о горе или местности. В таком слу­чае каждая индивидуальная перспектива может отличаться от другой, оставаясь при этом адекватной и не ставя под угрозу связности целого. Правда, целое это весьма сложно, и таким образом индивидуальные сознания могут быть, так же как и при первом толковании, неадекватными. Но все же значительно большая доля истины содержится во втором толковании. В са­мом деле, если долг образует комплекс предписаний, более или менее идентичных для каждого, то добро, напротив, содержит определенный простор для личного творчества и автономии. До­статочно сказать, что, отнюдь, не вытекая из принуждения, оно может быть объяснено только кооперацией.

Теперь мы вплотную подходим к тому, чтобы проанализи­ровать ту любопытную аргументацию, которую использует Дюркгейм для определения объекта морального добра. Объек­том этим не могло бы быть само индивидуальное, ибо эгоизм осуждается любой моралью. Следовательно, «если каждый индивид, взятый в отдельности, неспособен придать своему поведению моральную ценность, то есть если он сам по себе не представляет моральной ценности, то простая числовая сумма индивидов не может обладать в этом смысле никакими пре­имуществами»1. Следовательно, «как только мы устраняем индивидуальный субъект, единственным объектом моральной деятельности остается тот своеобразный субъект, который образован множеством индивидуальных субъектов, объеди­ненных таким образом, чтобы образовать группу,— то есть остается только коллективный субъект»[8] [9]. Следовательно, со­гласно Дюркгейму, общество должно «рассматриваться как личность, качественно отличная от индивидуальных личностей, которые его составляли» [10], и альтруизм приобретает силу имен­но по мере того, как личность другого воплощает для индиви­да общество, ибо «общество — это не что иное, как индивид; оно не содержится полностью ни в ком из нас, но между тем, нет никого из нас, в ком бы не было его отражения» [11].

Заметим прежде всего, что при таком объяснении альтру­изма с таким же успехом можно было бы оправдать и эгоизм. Ведь я являюсь отражением общества не в меньшей мере, чем «другой», и это внутреннее отражение мне кажется намного более непосредственным, чем те отражения, которые прелом­ляются через личность другого!

Поскольку Дюркгейм не вкладывает в эти слова такого смыс­ла, то их можно интерпретировать только следующим образом: то, что мы любим в другом — это скорее сама возможность привя­занности, чем конкретный индивид, это скорее дружба, чем друг.

Это положение, оказывающееся бесчеловечным, если мо­ральный факт остается внешним индивиду и навязывается ему извне, приобретает глубину только в том случае, если добро образует закон перспективы и подчиняется обоюдности, ко­торые стремятся сделать взаимное понимание эффективным: тогда то, что мы ищем в другом — это в сущности то, чем дру­гой способен выйти за пределы своей личности, не теряя при этом своего внутреннего своеобразия.

Короче говоря, добро вытекает, подобно долгу, из при­нуждения, которое общество осуществляет в отношении ин­дивида. Стремление к добру имеет другую природу, чем пови­новение императивному правилу. Взаимное уважение, кото­рое определяет добро, не завершается тем же конформизмом, что и одностороннее уважение, характерное для долга. Конеч­но, в наших обществах различие между двумя формами морали может смягчиться, поскольку сущность долга все больше и боль­ше отождествляется с самим добром. Именно поэтому кантианская мораль, которая остается по своей форме моралью долга, по со­держанию в сущности составляет мораль автономной воли и определяет добро универсальностью, основывающейся на взаи­модействии (хотя личный склад ума самого Канта позволяет за­метить многочисленные следы гетерономики и легализма). Но в низших обществах наблюдается почти полная противополож­ность, существующая между совокупностью законных предпи­саний или табу, вмененных моралью долга, и правилами справед­ливости и обоюдности, которые развиваются между индивида­ми, хотя и не всегда кодифицируются.

Только в дифференцированных обществах ритуальные обязанности уменьшаются вместе с уменьшением конформиз­ма, и мораль добра одерживает верх над моралью долга и пе­редается из поколения в поколение, в конечном итоге напол­няя долг своим содержанием.

В заключение нам остается сказать, что основной недостаток теории Дюркгейма, по нашему мнению, состоит в лишенной ос­нования ассимиляции принуждения и кооперации. В сфере мо­рали эта ассимиляция завершается слишком далеко зашедшим отождествлением добра и долга и даже подчинением морали со­циальному конформизму. Цельная моральная автономия может существовать только в кооперации и через кооперацию. В этом отношении мораль остается явлением социальным; но общество не может восприниматься ни как единое целое, ни даже как сис­тема полностью реализованных ценностей: мораль добра выра­батывается прогрессирующим образом и составляет по отноше­нию к обществу идеальную форму равновесия, главенствующую над теми обманчивыми, реально существующими и неустойчивы­ми равновесиями, которые вытекают из принуждения.


[1] Дюркгейм Э. Социология и философия. С. 54.

[2] ДюркгеймЭ. Моральное воспитание. С. 31.

 [4] Там же. С. 93.

[5] Мы говорим это, естественно, не для того, чтобы вернуться к досоциологической фазе психологии, но чтобы показать, что в рамках, начертанных социологией, вполне можно найти место для психологи­ческого анализа: в настоящее время между психологическими и социо­логическими трудами гораздо больше параллелизма, чем антагонизма.

[6] Согласно Дюркгейму (Социология и философия. С. 65) нет мо­ральных актов, «которые были бы чисто желаемыми, поскольку они всегда требуют усилия» . Но тот, кто говорит «усилие» , отнюдь не имеет ввиду «обязанность».

1 Дюркгейм Э. Социология и философия. С. 56.

[7] Дюркгейм Э. Социология и философия. С. 56.

[8] Дюркгейм Э. Социология и философия. С. 73.

[9] Там же. С. 74.

[10] Там же. С. 54.

[11] Дюркгейм Э. Моральное воспитание. С. 93.

§ 3. Доктрина авторитета по Дюркгейму. Моральное воспитание

Перейдем к тому, что мы считаем в теории Дюркгейма ос­новным, т. е. к его идеям относительно психологии ребенка в ее связи с социологией. Курс, прочитанный Дюркгеймом по моральному воспитанию, составляет наиболее яркую попыт­ку, какую когда-либо давала эмпирическая наука для обосно­вания тех психологических концепций, на которых основыва­ется традиционная педагогика.

В то время как почти все психологи, занимающиеся детской психологией (Стенли Холл, Девей, Клапаред), отказались от иллюзии школы, встав, правда, скорее на точку зрения ребен­ка, чем на точку зрения общества, Дюркгейм, который начина­ет с анализа общества, чтобы завершить ребенком, остается, напротив, на крайне консервативных позициях. Наша задача, следовательно, состоит в том, чтобы, отталкиваясь от наблю­дений за нравственной жизнью детей, проанализировать, на­сколько законна его аргументация.

Возобновим дискуссию с самого начала, не только пото­му, что работа Дюркгейма составляет в высшей степени еди­ное целое, но также потому, что он вносит нечто новое в те взгляды, которые были высказаны им в предыдущих трудах.

В нравственной жизни, согласно Дюркгейму, имеется три элемента: дух дисциплины, привязанность к социальной груп­пе и автономия воли. Наиболее существенным является дух дисциплины, потому что мораль состоит в своде правил, санк­ционированных обществом: «Основная функция морали — упорядочить поведение»1. Но в идее правила есть нечто боль­шее, чем понятие регулирования: в ней большое место занима­ет авторитет. «Под авторитетом следует понимать то влияние, которое оказывает на нас всякая моральная сила, которую мы признаем за высшую по отношению к нам»[1] [2]. Мораль, следова­тельно, представляет собой систему заповедей, а индивиду­альное сознание — это не что иное, как «продукт интериоризации этих коллективных императивов, и можно сказать, что дисциплина, отнюдь не противодействуя развитию индивида, благоприятствует расцвету личности»[3].

Привязанность к социальным группам не менее важна. Сами по себе индивиды не имеют моральной ценности, и лишь группа образует законную цель. И отнюдь не препятствуя раз­витию индивидов, эта финальность обогащает личность: все мы являемся существами социальными, и фактически нет ан­тагонизма между индивидом и обществом[4]. Кроме того, «сам факт изменения морали вместе с обществом прекрасно пока­зывает, что она является продуктом общества» 1. Правда, при всех изменениях, которые претерпевает мораль, она сохраняет свою постоянную основу, и прежде всего потому, что в обществе, все время эволюционирующем, при этом существуют постоянные черты: «Общество остается в некоторой степени тождественным себе самому на всем протяжении своего существования. При всех изменениях, через которые оно проходит, имеется конститутив­ная основа, которая всегда остается неизменной. И моральная система, которую использует общество, представляет, следова­тельно, ту самую степень идентичности и постоянства» [5] [6].

Наконец, следует отметить,— считает Дюркгейм,—что дух дисциплины и привязанность к группам составляют в конечном итоге одно и то же явление. Ни один индивид сам по себе не имеет авторитета или престижа. «Только общество стоит над индивидами и, следовательно, именно от него исходит любой авторитет. Именно оно сообщает тем или иным человеческим качествам тот своеобразный характер, тот престиж, который поднимает обладающих им индивидов над ними самими» [7].

Этот союз дисциплины и привязанности к группам, соглас­но Дюркгейму, объясняет одновременно глубокую тождествен­ность долга и добра. «Долг — это мораль в той мере, в какой она подчиняет себе; это мораль, воспринимаемая как авторитет, ко­торому мы должны подчиняться, потому что мораль — это ав­торитет, и только поэтому. Добро — мораль, воспринимаемая как нечто хорошее, привлекающее к себе волю, вызывающее спонтанные желания. Итак, нетрудно понять, что долг — это общество в той мере, в какой оно навязывает нам правила и по­лагает границы нашей природе, тогда как добро — то же обще­ство, но в той мере, в какой оно составляет реальность, более богатую, чем наша, уже сам акт причащения к которой ведет к обогащению всего нашего существа» [8]. Эти два элемента морали являются, следовательно, «ничем иным, как двумя различными аспектами одной и той же реальности» [9] и, если правда, что наше общество акцентирует внимание больше на добре, чем на долге, и что смысл коллективной дисциплины постепенно теряется[10], то задача, непосредственно стоящая перед воспитанием, соглас­но Дюркгейму, заключается в том, чтобы восстановить един­ство нашего сознания, примирив добро и долг.

Третий элемент нравственности, по Дюркгейму,— это авто­номия воли. Навязывание чего бы то ни было самому сознанию противоречит рациональной морали. «Наш разум должен при­нимать как истинное только то, что он спонтанно признал тако­вым. Это правило не только логики, но и морали». Но кантиан­ское, решение, которое объясняет автономию разумной волей[11] [12], равнозначно решению считать обязанность «в некотором роде случайным свойством морального закона» [13]. Согласно же Дюрк­гейму, напротив, автономия не нарушает принципа обязанности и авторитета. «Кант,- пишет Дюркгейм,— доказал яснее, чем кто бы то ни было, что в чувстве, которое моральный закон внушает даже самому высокому разуму, всегда есть нечто рели­гиозное. Однако мы можем иметь религиозное чувство только по отношению к такому реальному или идеальному существу, которое нам представляется по своим возможностям выше того, кто его постигает. В самом деле, основным элементом мораль­ного предписания является именно обязанность»[14]. Дюркгейм полагает, что такое примирение автономии и социального авто­ритета он может найти в области естественных наук. Перед ли­цом природы, говорит он, мы свободны лишь постигать ее зако­ны, их используя, но не стремясь их нарушать. И «в моральном плане мы, собственно, наблюдаем автономию аналогичного типа, и ни для какой другой автономии нет места. Поскольку мораль выражает природу общества и поскольку это общество извест­но нам не больше, чем физическая природа, то разум человека не может быть законодателем морального мира, как не может он быть законодателем и мира материального… Но этим поряд­ком, который индивид как таковой не сознавал и от которого он не хочет освободиться, он может овладеть с помощью науки» [15]. Короче говоря, автономия, по Дюркгейму, состоит в том, чтобы понять основания законов, которые нам навязывает общество и не принимать которых мы не вольны.

Завершив этот анализ, Дюркгейм ставит вопрос, каким обра­зом можно образовать у ребенка элементы нравственности. Педагогическая позиция Дюркгейма является в этом отношении в принципе весьма гибкой, во всяком случае гораздо более гибкой, чем можно было ожидать, исходя из его социологической докт­рины. С одной стороны, по мнению Дюркгейма, ребенок сам по себе не обладает элементами нравственности, и следует, таким образом, «проинформировать его природу» . Но, с другой сторо­ны, «обучающее действие… не осуществляется на tabula rasa. Ре­бенок имеет свою собственную природу, и поскольку речь идет о том, чтобы формировать именно эту природу, то для того, чтобы воздействовать на нее со знанием дела, нужно прежде всего стре­миться ее узнать»[16]. Именно эти посылки, столь тщательно разра­ботанные и так соответствующие посылкам современного педаго­гического движения, и заставляют нас подвергнуть идеи Дюркгей­ма внимательному критическому анализу.

К сожалению, под влиянием «предпонятия» , наличие кото­рого плохо объясняется в социологии, особенно в столь педан­тичной социологии, как дюркгеймовская, Дюркгейм представля­ет детей как индивидов, не знающих никаких других обществ, кроме или взрослых, или созданных взрослыми (школа). Он со­вершенно игнорирует наличие спонтанных обществ и все те фак­ты, которые относятся к взаимному уважению. Следовательно, как бы ни была гибка педагогика Дюркгейма в принципе, посколь­ку она недостаточно информирована в области детской социоло­гии, она приходит к простой защите метода авторитета.

Первый вопрос, который ставит Дюркгейм, это: как сфор­мировать у ребенка дух дисциплины? Прежде всего он отмеча­ет, что «ментальные состояния, которые должны быть про­буждены у ребенка воспитанием, существуют только в форме скрытых возможностей, весьма общих далеких от той оконча­тельной формы, которую они должны будут принять». В осо­бой мере это положение подтверждается именно в отношении духа дисциплины. «В самом деле, можно сказать, что ни один из элементов духа дисциплины в окончательно сложившемся виде не присутствует в сознании ребенка2. Один из этих элемен­тов — это «склонность к подчиненному закону существова­нию» . Однако ребенок — это фантазия и подвижность. «В дет­ской любознательности преобладает прежде всего ее нестабильность, ее мимолетность». С другой стороны, дух дисциплины — это сдерживание самого себя и овладение собой. Однако у ре­бенка нет ни границ для желания, ни узды эмоциям и инстинк­тивным стремлениям. Правда, несмотря на эти особенности, имеется по крайней мере «два конституционных свойства детской природы, благодаря которым ребенок раскрывается навстречу нашему влиянию: это, во-первых, детский традиционализм, во- вторых — восприимчивость ребенка к внушениям, особенно внушениям императивным»[17] [18]. Здесь Дюркгейм весьма тонко под­мечает, что, несмотря на свою мобильность, ребенок — «насто­ящий рутинер» [19]. Ритуал еды, сна и т. д. знаменует победу навы­ков над природой. «Так, ребенок, оставаясь нестабильным, яв­ляется в то же самое время подлинным ненавистником нового (misoneiste)[20]. Подобно первобытному человеку, ребенок — тра­диционалист[21]. С другой стороны, общеизвестна его внушаемость и, следовательно, то огромное влияние, которое оказывают на его природу окружающие примеры.

Указанные свойства детской психологии говорят о тщет­ности всех этих «столько раз возобновлявшихся дискуссий относительно вопроса о том, моральным или аморальным рож­дается ребенок, или обладает ли он по крайней мере элемента­ми нравственности или безнравственности. Проблема, если ставить ее таким образом, не содержит окончательного реше­ния. Поступать морально — это значит сообразовываться с правилами морали. Однако правила морали являются внешни­ми по отношению к сознанию ребенка; они выработаны во внеш­нем для него мире и в соприкосновение с ними он входит толь­ко в определенный момент своего существования»[22]. И этим решающим моментом образования духа дисциплины являет­ся, по Дюркгейму, начало школьной жизни. В семье над дол­гом доминируют альтруистические склонности, чувство соли­дарности. В школе же, напротив, нужны правила. Правила эти культивируются ради них самих: они образуют «трудно за­метный инструмент морального воспитания» [23].

Следовательно, именно учителю и предстоит внедрить в сознание ребенка правила. «Поскольку правило проявляется для ребенка через учителя, то все зависит именно от учителя. Правило не может иметь для ребенка другого авторитета, кроме того, который раскрывает перед ним учитель, того авторитета, идею которого он ему внушает». Светский учитель должен быть своего рода священнослужителем общества. «Подобно тому, как священник является толкователем Бога, учитель является тол­кователем великих моральных идей своего времени и своей стра­ны» [24] [25]. Но, с другой стороны, авторитет учителя должен стушевы­ваться перед авторитетом правила, «поскольку правило переста­ет быть самим собой, если оно не безлично и если оно не представлено детскому сознанию именно как нечто безличное» [26].

Таким образом, Дюркгейм является противником того вос­питания на базе личного интереса и свободной инициативы, кото­рое отстаивает «активная школа» во всех своих формах. Возра­жая Монтеню, Дюркгейм приводит классическую аргументацию: «Не все в жизни игра, значит, нужно, чтобы ребенок был подго­товлен к усилиям, к трудностям, и, следовательно, было бы ги­бельным оставить его в уверенности, что все можно сделать, “иг­рая”»[27]. Нужна не только твердая дисциплина, но и школьная система наказаний, эту дисциплину санкционирующих.

Но важно как следует уточнить значение самого наказа­ния. Для одних оно является предупредительной мерой. Но было уже показано, насколько поверхностно это оправдание, которое предполагает, что у пьяного или ребенка есть предви­дение, на которое они неспособны в своей импульсивности. Для других наказание — это искупление. Отбрасывая доктри­ну искупительного страдания в ее материалистской форме, Дюркгейм полагает, что «есть нечто, что следует сохранить в этой теории: это мысль о том, что наказание уничтожает или по крайней мере по возможности исправляет вину. Только это исправляющее свойство наказания вытекает не из того, что оно включает в себя страдание, поскольку страдание — это зло и, с очевидностью, абсурдно, чтобы зло могло компенси­ровать зло и его аннулировать» [28]. «Если наказание нейтрализу­ет ошибку, то это означает, что основная функция наказания — это укрепить детские сознания, которые нарушение правила не только могло, но обязательно должно было поколебать в их вере в неукоснительность этого правила, показать им, что эта вера в правило, даже если они не отдают себе в этом отчета, всегда имеет под собой основание и (если говорить конкретно о школе) ее всегда чувствует тот, кто дал детям данное правило».

То есть наказание, по Дюркгейму, нейтрализует вину в той мере, в какой причиненное этим наказанием страдание пока­зывает ребенку, что учитель принял эту вину всерьез. Сущ­ность наказания сводится, таким образом, к тому, чтобы сим­волизировать порицание: «Наказание есть не что иное, как ма­териальный знак, которым выражается внутреннее состояние: это условное обозначение, язык, которым общественное со­знание или сознание школьного учителя выражает чувство, ко­торое в нем вызвал поступок, заслуживший порицание» [29] [30].

Что касается теории Спенсера о естественной санкции, она покоится на той иллюзии, что воспитание вытекает из самой природы, тогда как в действительности оно является делом социальным. Конечно, наказание должно восприниматься как естественное следствие вины, но следствие это не вытекает материально из проступков: санкция вытекает из вины лишь в той мере, в какой эта вина порождает символизируемое санк­цией порицание. «Подлинная санкция, как подлинное есте­ственное последствие — это порицание»[31].

Заметим в этом отношении, что, сколь бы принудительный характер ни носила эта педагогика, как тонкий психолог, Дюр­кгейм решительно выступает против телесных наказаний. Те­лесное наказание, неизвестное в обществах, организованных на более низких ступенях, развилось вместе со школой, и имен­но оттуда оказало влияние на семью. Каким же образом могло оно зародиться в школе? Здесь, говорит Дюркгейм, «мы имеем частный случай того закона, который можно было бы изло­жить следующим образом: каждый раз, когда две группы на­селения, две группы индивидов неравной культуры находятся в постоянном контакте, то развиваются определенные чувства, которые склоняют группу более высокой культуры или счита­ющую себя таковой оказывать насилие над другой» [32]. Учитель по отношению к ученику склоняется, таким образом, соглас­но этому закону, к насилию и даже мании величия. Поскольку школа «имеет, естественно, монархическую форму, она легко вырождается в деспотизм»[33].

Эти соображения Дюркгейма относительно дисциплины равным образом относятся и ко второму элементу нравствен­ной жизни. Каким образом формируется у ребенка нормаль­ная привязанность к социальным группам, которые его окру­жают? Психологический источник этой стороны нашей мораль­ной жизни, по мнению Дюркгейма, надлежит искать в нашей способности к симпатии и в альтруистических и бескорыст­ных тенденциях. «Ребенок не является ни чисто альтруисти­ческим, ни чисто эгоистическим существом: он и то, и другое, хотя и в меньшей степени, чем мы» 2. Следовательно, чтобы его воспитать, достаточно прогрессирующе расширять его соци­альный круг. До школы он знает лишь семью и общество друзей, где в одном случае кровное родство, а в другом — товари­щество усиливает альтруизм. Школа же совершенно четко выступает как посредник в подготовке ребенка к политическо­му обществу, которое этими свойствами, естественно, не об­ладает. Гражданского образования и обучения истории, со­гласно Дюркгейму, достаточно для того, чтобы приобщить ребенка к ценностям, свойственным взрослому обществу.

Такова в общих чертах моральная педагогика Дюркгейма. Столь искреннюю и столь вдохновенную работу, как этот труд, резюме которого мы только что дали, невозможно обсуждать без самого глубокого уважения к памяти ее автора. Но затра­гиваемые вопросы насколько серьезны, что не может быть ко­лебания в необходимости самого тщательного анализа тезисов Дюркгейма. И провести такой анализ, забыв на мгновение об авторитете автора — это, пожалуй, лучшая дань уважению, какую только возможно ему воздать.

Доктрина, на которой базируется педагогика Дюркгейма, противоречит не только тому, чем обогатилась за последнее время психология ребенка, но и тому, что установила новая педагогика (что гораздо серьезней), ибо педагогические опы­ты всегда являются более решающими, чем опыты лаборатор­ные. Поэтому нам представляется невозможным принять вы­воды Дюркгейма.

Наряду с методологией и плодотворными, имеющими глу­бокие основания принципами, социология Дюркгейма пред­полагает существенные недостатки. Именно их мы только что пытались выявить, и результаты этих недостатков мы сейчас на­блюдаем в психологии ребенка: не довольствуясь указанием на то, что человеческая психология объясняется по существу соци­альной жизнью, Дюркгейм хотел превратить общество в единое целое, в своего рода «существо» , и этот реализм, как всякий реа­лизм, вызвал появление таких антиномий[34], избежать которых может только методический релятивизм. В сущности, не суще­ствует ни обществ в качестве «существ», ни изолированных ин­дивидов. Есть лишь отношения, которые должны быть изучены параллельно и изнутри, и извне (так, чтобы не возникло конф­ликта между психологией и социологией). Причем никогда не завершающиеся колебания этих отношений не могут быть отож­дествлены с постоянными субстанциями. Следовательно, различ­ные воздействия социальной жизни на индивидуальное развитие невозможно свести к единому понятию. И сейчас мы собираемся подвергнуть критическому разбору неосновательное отождеств­ление принуждения и кооперации, ибо это отождествление ис­казило как реальную теорию Дюркгейма, так и его педагогику. Проанализируем под этим углом зрения те три элемента, кото­рые Дюркгейм признает за нравственной жизнью.

Дух дисциплины, естественно, образует основу всякой мо­ральной жизни. В поведении нужна не только определенная упо­рядоченность, но и правила, облеченные достаточным авторите­том. Именно такой ценой и развивается личность, и этого никто не мог бы серьезно оспаривать. Когда Дюркгейм видит у индиви­да как такового прежде всего привычки (навыки), равным обра­зом нельзя не признать его правоты. Только в результате соци­альной жизни вырабатываются правила в собственном смысле слова, и наши исследования полностью подтверждают эту точку зрения: все правила, которым следуют дети во всех сферах, обя­заны своим происхождением социальным отношениям.

Но сможет ли существовать всего лишь один тип автори­тета и один тип правил? Это важнейшая проблема и воспита­ния, и морали, и логики. Дюркгейм решает этот вопрос, почти не подвергая его анализу, и даже не высказывает предположе­ния, что наряду с социальными отношениями между детьми и взрослыми могут существовать социальные отношения, свойствен­ные самим детским группировкам. Таким образом Дюркгейм до­пускает самую гибельную из логических ошибок, и именно эти взгляды относятся к числу наиболее догматических в его трудах. Согласно его педагогической теории, авторитет исходит от «обще­ства» 1 .Школьный учитель — это своего рода священнослужитель, являющийся посредником между обществом и ребенком[35] [36]. Все, та­ким образом, зависит только от учителя[37], и правило — это своего рода откровение[38], внушаемое взрослым ребенку.

Здесь мы не можем согласиться с Дюркгеймом. Анализи­руя очевидные результаты психологического наблюдения, мы можем сказать, что ребенок, отнюдь не ограничиваясь прави­лами, внушенными ему родителями и учителями (и даже не­редко именно этим правилам следуя не особенно ревностно), подчиняется самым различным правилам во всех сферах, осо­бенно в игре. Эти правила не являются менее социальными, чем правила, навязанные взрослым авторитетом, но они бази­руются на других типах авторитета. И именно перед педагога­ми и следует поставить вопрос, нельзя ли эти правила, свой­ственные детским коллективам, использовать в классе.

Такого рода опыты (которые, правда, были немногочис­ленны или мало известны в 1902-1903 и 1906-1907 годах, ког­да Дюркгейм читал свой курс) представляют в педагогике место морали самоуправления, являющейся антиподом Дюркгеймовской педагогики[39]. Таким образом, поставлена существеннейшая про­блема психологии: одним и тем же или разным психо-социологи­ческим законам подчиняются эти различные разновидности пра­вил? Именно на этот вопрос мы и пытались дать ответ в настоя­щем томе, и ответ этот был отрицательным.

Мы утверждаем, что существует по крайней мере два ос­новных типа правил и авторитета: правило, вызванное одно­сторонним уважением, и правило, вызванное уважением вза­имным. Дюркгейм же говорит, что индивид как таковой не имеет авторитета. Но даже если это утверждение имеет до­статочные основания (что мы обсудим в связи с теорией М. Бо­вэ), все равно остается очевидным, что товарищ по игре или старший и т. п. являются, как и школьный учитель или родите­ли, отражением не «общества» вообще, а того или иного кон­кретного общества, которое ребенок ясно себе представляет, и это уважение, испытываемое к честному партнеру при игре в шарики, отлично от того уважения, которое вызывает взрос­лый. Итак, эти два типа правил ведут к противоположным ре­зультатам. Правило принуждения, связанное с односторон­ним уважением, рассматривается как священное и вызывает в сознании ребенка чувства, аналогичные тем, которые характе­ризуют обязательный конформизм низших обществ. Но оно остается внешним по отношению к сознанию ребенка и не за­вершается эффективным послушанием в той мере, в какой бы хотел этого взрослый. Правило же, которое обязано своим происхождением взаимному соглашению и кооперации, напро­тив, берет свое начало в самой глубине сознания ребенка и завершается эффективным осуществлением — в той мере, в какой оно сливается в единое целое с автономной волей.

Если такое различие обосновано, то в рамках самой соци­ологии возникает следующая существенная проблема. Совре­менные цивилизованные общества, то есть как раз те общества, к которым мы стремимся приспособить ребенка, имеют тенден­цию все шире и шире заменять правило принуждения правилом кооперации. Сама сущность демократии требует, чтобы закон рассматривался как продукт коллективной воли, а не как эма­нация трансцендентной воли или божественного права. Она тре­бует замены одностороннего уважения авторитета взаимным уважением автономных волеизъявлений, и нам необходимо по­нять, что лучше подготовит ребенка к его будущей задаче граж­данина: привычка ли к дисциплине внешней, приобретенная под воздействием одностороннего уважения, или же привычка к внут­ренней дисциплине, к взаимному уважению и самоуправлению?

Конечно, можно встать на ту точку зрения, что только ум, прошедший через внешнюю дисциплину, навязанную учите­лем, впоследствии становится способным к дисциплине внут­ренней. Но это общепринятое мнение, однако, требует про­верки, и его нелегко доказать. Ведь если посмотреть на число индивидов, которые отвергают какую бы то ни было дисцип­лину, однажды сумев избежать ее в школе и в семье, или же остаются на протяжении всей своей жизни способными лишь к внешней дисциплине и общепринятой морали, невольно возникает мысль, что, быть может, именно вопреки авторите­ту взрослых или многим авторитетам лучшая часть молодежи рано или поздно принимает подчиненную дисциплине жизнь.

Мы, со своей стороны, большое значение придаем опыту по введению демократии в школе. Как хорошо сказал Фер­стер, невероятно, что в эпоху повсеместного проникновения демократических идей они так мало используются в качестве педагогического инструмента[40]. Когда мы констатируем систе­матическое противодействие школьников авторитарному ме­тоду и ту удивительную изобретательность, которую прояв­ляют дети всех стран, чтобы избежать дисциплинарного при­нуждения, сам собой напрашивается вывод о порочности такой системы, которая губит столько энергии вместо того, чтобы использовать ее для кооперации.

Рассмотрим, например, эволюцию такого педагога, как Сандерсон. Вначале приверженец строгого авторитета и даже телесных наказаний, этот директор школы в конечном итоге ввел у себя в интернате демократию и систему сотрудничества[41]. Итак, мы совершенно не согласны с Дюркгеймом, что учитель должен навязывать или хотя бы раскрывать правило ребенку. Следует остерегаться превращать школьного учителя в «свя­щенника». Старшим руководителем, и если он на это способен, просто старшим товарищем должен быть учитель для ребенка. Только тогда возникнет подлинная дисциплина, осознанная и добровольно принимаемая (желаемая) самими детьми. Все пе­дагоги, которые наблюдали это на опыте, видели, что это имен­но так. Смысл общего закона, о котором свидетельствует пове­дение ребенка от 9 до 12 лет, как мы это наблюдали в связи с анализом правил игры, достаточно ясно показывает, насколько способен ребенок к дисциплине и к демократической жизни, когда он не обречен, как в школе, на войну против авторитета.

Правда, проблема дисциплины неотделима от общего вопро­са функционального воспитания. Мыслить автономную и внут­реннюю дисциплину в школьном классе возможно только в той мере, в какой работа включает самую широкую инициати­ву и спонтанную активность со стороны ребенка.

Поскольку интерес, как говорит Девью,— это участие мо­его «я» в выполненной работе, то понятно, что интерес необ­ходим для выработки дисциплины, присущей системе автоно­мии. Осуществить кооперацию и демократию в классе в состо­янии только «активная школа», то есть такая школа, где ребенка не заставляют работать под нажимом внешнего принуждения, но где он работает, исходя из внутренних побуж­дений (а с психологической точки зрения в этих двух случаях работа представляет собой совершенно различные вещи). Имен­но этот принцип активной школы и оспаривает Дюркгейм, ког­да он отвергает Монтеня и Л. Толстого, прибегая к классическо­му возражению: жизнь — это не игра и не играя, ребенок учит­ся делать усилие.

В наши дни, после многочисленных успехов активной шко­лы, появившейся в стольких странах Европы и Америки, в этом важнейшем вопросе уже нельзя повторять такой аргумент. Все практические работники, которым удалось применить этот опыт в нормальных условиях, наблюдали, что в том, что его интересует, ребенок способен на усилие, доходящее до преде­ла его физических сил (и, чтобы констатировать это, доста­точно последовать за кем-нибудь из детей за пределы класса). Таким образом, проблему можно выразить в тех же терминах, но в обобщенной форме: кто будет способен в жизни на боль­шую энергию при обстоятельствах, когда жизнь уже не явля­ется игрой — тот ли, кто в детстве научился осуществлять доб­ровольное и спонтанное усилие, или тот, кто всегда работал только по приказу? В этом отношении у меня сохранились весь­ма яркие воспоминания о временах моей учебы в колледже. В нашем классе (маленьком классе небольшого швейцарского городка), как и во всех классах, было несколько завзятых лен­тяев, несколько очень старательных учеников и несколько уче­ников, которые, будучи весьма умеренными в школьных заня­тиях, занимались для себя «интересными» предметами — хи­мией, историей авиации, зоологией, древнееврейским — всем, чем они хотели, помимо школьной программы. Среди старатель­ных, которые не воспринимали школьную жизнь как игру, мно­гие стали чиновниками, мелкими учителями и т. п., и сегодня они не могут слыть за образец активной энергии. Из ленивых получилось то же самое. Что же касается умеренных, то, полу­чив в течение школьной жизни свою долю увещеваний и добрых советов (если бы на приготовление заданий вы тратили хотя бы четверть того времени, которое посвящаете вашим личным за­нятиям, вы были бы лучшим учеником), они в конечном итоге посвятили себя целиком своим «личным занятиям» и сожалеют о том, что не смогли сделать всеобщим достоянием этот метод, при котором они остались невежественными в стольких осталь­ных отраслях. Впрочем, следует добавить, что среди наших учи­телей были и такие, которые умели не только понять это состо­яние детского сознания, но и развить и использовать его, и ко­торые как старшие угадывали все и не навязывали ничего.

Короче говоря, усилие, как и любое другое поведение, предполагает созревание, и примитивные формы усилия мо­гут быть необходимыми для морального развития, хотя и су­щественно отличными от форм развитых, которые одни толь­ко и санкционируются нашей моралью взрослых[42].

Таким образом, давать ребенку возможность самому при­обрести навык работы и внутренней дисциплины — это не зна­чит терять время. В сфере морали, как и в интеллектуальной области, ребенок реально располагает лишь тем, что приобре­тено им самим. И для того, чтобы ребенок приобрел потреб­ность работать и навыки делать усилия, нужно учитывать его интересы и законы его деятельности, а не навязывать ему изна­чально способы поведения, слишком сходные с нашими. К тому же, разве сами мы в нашей жизни когда-нибудь делаем усилие, сравнимое с тем, которого требуем от ребенка? Неприятные работы, которые выдвигают перед нами повседневные требо­вания, или те неприятные обязанности, которые вызываются чрезвычайными обстоятельствами, пускают в ход наше усилие только в том случае, если мы их принимаем, а принимаем мы их только тогда, когда действительно понимаем их. Это, следова­тельно, очень далеко от того повиновения, большей частью  лишенного смысла, которым мы претендуем подготовить ре­бенка к жизни и которое с равным успехом подготавливает его к бунту или пассивности. Мы не хотим сказать этим, что про­стое предоставление ребенку полной свободы действия явля­ется лучшей из педагогик и что к усилию, работе и дисциплине индивида толкают инстинкты. Для того, чтобы сформирова­лась привычка к труду и дисциплине, нужна организованная социальная жизнь (и в этом Дюркгейм абсолютно прав). Но эту социальную жизнь возможно основать и без деспотизма и принуждения. Школа, согласно Дюркгейму,— это монархия божественного права. Мы же видели, что дети способны к де­мократии: и стоит приложить труд, чтобы использовать эти детские тенденции вместо того, чтобы дать им заглохнуть или направить их против авторитета взрослых, как это часто быва­ет в жизни колледжей или в мечтах юноши…

Таким образом, может быть поставлена на обсуждение проблема санкции. Для Дюркгейма искупительная санкция необходима потому, что она является символом порицания. Но здесь следует подвергнуть тщательному анализу по край­ней мере два вопроса: во-первых, кто должен налагать порица­ние — учитель или сам коллектив; и, во-вторых, действитель­но ли есть необходимость в том, чтобы порицание было симво­лизировано искупительным страданием?

Что касается первой из этих проблем, педагоги, которые практикуют самоуправление, мало-помалу отказываются от санкции взрослого с тем, чтобы самим детям, организованным в суд, предоставить возможность осуществлять ретрибутивное

правосудие. Кто не читал отчетов такого рода обсуждений и такого рода суждений детей, не может себе предоставить того прогресса, который знаменует это новшество.

Что же касается психологической природы санкции, встает вопрос, должны ли мы безапелляционно принимать, что для того, чтобы символизировать порицание и укреплять сознание, необходимо искупительное страдание? Если такого рода сим­вол еще и можно признать необходимым для тех, кто не спосо­бен понять причин порицания, для тех, кто их понимает, он те­ряет всякую необходимость. Кроме того, если санкция не имеет другой связи с санкционируемым актом, кроме связи простого знака, она всегда будет «произвольной» по своему содержа­нию. А это как раз то, что не могло бы быть принято рациональ­ным сознанием и чего стремятся избежать те, кто считает, что санкция должна быть естественным следствием проступка.

Дюркгейм возражает против такой концепции под тем пред­логом, что естественное следствие проступка — это вступаю­щее в действие неодобрение и, следовательно, санкция. Толь­ко «естественное» здесь понимается Дюркгеймом в исключи­тельно расширенном смысле: так сказать, естественное следствие непослушания — это гнев учителя и пощечины, ко­торые его сопровождают, то есть то, что сам Дюркгейм как раз осуждает. Под «естественным» Дюркгейм понимает вполне опре­деленную социальную реакцию, причем определенную именно благодаря суждениям о моральной ценности. Но разве в этом случае не было бы более «естественно» ограничиться порица­нием, не стремясь символизировать это порицание произволь­ным страданием, или же придерживаться таких типов санк­ции, одобренных моралью взаимного уважения, как, напри­мер, санкция, определенная принципом обоюдности. Короче говоря, здесь, как и при решении других вопросов, Дюркгейм, как нам кажется, хочет искусственно поддержать единство морали авторитета и рациональной морали. Отсюда его уси­лия, направленные на сохранение идеи искупления, амораль­ный и материалистский характер морали кооперации, кото­рую из-за ее аморального и материалистического характера он может только отвергать.

Посоветуемся с самими детьми. Это единственно возмож­ная позиция для психолога, который хочет сообразовываться с законами эволюции морального сознания, а не внедрять мо­раль априори. Мы увидим, что санкцией, представляющейся ре­бенку наиболее справедливой, на стадии кооперации является санкция, вытекающая из идеи взаимного уважения. Вернемся к аргументации Дюркгейма. Возможно ли считать санкцию такого типа достаточной для того, чтобы «укреплять» сознание и «сим­волизировать» порицание? Вместо того, чтобы учреждать, как предлагает Дюркгейм, произвольный символизм, мы имеем вы­текающую из принципа обоюдности санкцию, которая «мотиви­рована» в силу самого своего содержания. Что же касается детского сознания, оно будет тем более «укрепляться» по отношению к авторитету правила, что авторитет этот в случае подобной санк­ции вытекает не из предлагаемого взрослым откровения, но един­ственно из автономного взаимного уважения.

Перейдем теперь ко второму элементу, относимому Дюркгеймом к морали: привязанности к социальным группам. Дюрк­гейм правильно отмечает в этом отношении, что ребенок не яв­ляется в глубине души ни эгоистом, как его считают, ни альтру­истом, как равным образом стремятся его сделать, но одновременно и эгоистом, и альтруистом, хотя и в меньшей сте­пени, чем взрослый. Этот факт, как мы полагаем, проистекает из детского эгоцентризма, в котором мы пытались найти ключ к психологическим явлениям, свойственным детскому мышлению: у ребенка социальное и индивидуальное еще нерасчленимы — так что, максимально заимствуя примеры, оказывающие на него влияние, путем подражания и под воздействием взрослого окру­жения, ребенок, тем не менее, совершенно этого не осознавая, все сводит к себе самому и своей собственной точке зрения. Та­кое положение вещей, легко соединяясь с психологической по­зицией, характерной для конформистских обществ (а мы ви­дели при анализе игры в шарики, насколько легко объединяют­ся эгоцентризм и принуждение), противостоит кооперации, поскольку эта последняя предполагает такие личности, кото­рые одновременно и осознали себя, и научились подчинять свою точку зрения законам обоюдного уважения и универсальности. Проблема сводится, следовательно, в этой области к тому, что­бы найти пути, уводящие ребенка от свойственного ему эгоцен­тризма и подводящие его к кооперации.

Дюркгейм отмечает в этой связи, что единственными об­ществами, известными ребенку, являются семья и общество товарищей, тогда как цель социального воспитания — приспо­собить его к жизни в масштабе родины и к специфическим общечеловеческим чувствам. Следовательно, школа является необходимой переходной ступенью. Все это неоспоримо. Но именно здесь, более чем где бы то ни было, должен вставать вопрос о принуждении и кооперации. Идеал современного общества — кооперация: достоинство личности и уважение к общественному мнению, выработанному в свободной дискуссии. Как подвести ребенка к этому гражданскому и человеческому сознанию, которое является постулатом демократических об­ществ: самой ли практикой кооперации, как только она стано­вится психологически возможной (следуя удачному выраже­нию Ферстера, школьной демократией), или вербальным по­священием в механизм общества взрослых?

Смогут ли уроки истории и социологии, комментарии к гражданским инструкциям и посвящение в тайны юридичес­ких наук оказать хоть малейшее воздействие на детское созна­ние, если школа сохранит ту монархическую систему авторите­та, за которую ратует Дюркгейм? Из кого получится лучший гражданин — из того, кто в детском обществе будет «честным игроком» , «своим парнем» , или из того, кто даст лучший ответ на школьных экзаменах по истории и гражданскому праву? Этот вопрос заслуживает того, чтобы над ним задуматься.

И наконец, нам остается разобрать последний из элемен­тов, который Дюркгейм включает в понятие морали — автоно­мию воли. В рукописи оставленного Дюркгеймом курса по это­му вопросу не уточнены педагогические методы, но автор изу­чает эту проблему в связи с элементами нравственности. Сама позиция, занимаемая Дюркгеймом в этом вопросе, и те глубо­кие замечания, которые он дает по кантианской морали, по самой своей природе в большей степени, чем другие части его труда, дают нам возможность понять и сильные, и слабые ме­ста его доктрины в целом. Автономия моральной воли, соглас­но Канту, обязана своим происхождением рациональному ха­рактеру этой воли, тогда как обязанность, свойственная долгу как таковому, вытекает из чувственного элемента. Дюркгейм по этому поводу совершенно правильно отмечает, что обязан­ность, свойственная чистому долгу, становится в этом случае «свойством, в некотором роде случайным для морального за­кона»1 . Однако Дюркгейм считает, что «закон морали облечен таким авторитетом, который навязывает уважение к нему даже разуму»[43] [44] и таким образом мораль создается существом (ре­альным или идеальным), которое по своим свойствам выше того, кто эту мораль воспринимает» [45]. И поскольку существо это — не что иное, как само общество, то единственно возможная автономия, согласно Дюркгейму,— это, следовательно, сво­бодное подчинение индивидуального разума законам общества.

Важность такого решения очевидна. Поскольку Дюркгейм стремится ассимилировать друг с другом принуждение и коопе­рацию, или долг и добро, он неизбежно приходит к отожде­ствлению двух противоположных понятий обязанности: гете­рономного подчинения разума «существу», с одной стороны, и необходимости, внутренне присущей самому разуму, с дру­гой. Именно в том, что обязанность в первом смысле слова (т. е. «долг», включающий чувство авторитета как таковое и одностороннее уважение) является внешней по отношению к нравственности, и лежит логическое завершение кантианской критики, но здесь же лежит и естественное следствие морали кооперации. Такой тезис может шокировать лишь того, кто неспособен испытать в себе самом чувство той высшей и чисто имманентной обязанности, которая составляет рациональную необходимость. «Долг,— говорит Дюркгейм,— это мораль в той мере, в какой она управляет; это мораль, воспринимаемая как авторитет, которому мы должны повиноваться, потому что она есть авторитет, и только по этой единственной причи­не»[46]. Прекрасно! Если таков долг, тогда нужно иметь муже­ство провозгласить, что он несовместим с моралью коопера­ции. Впрочем, если Дюркгейм-социолог не может решиться на такой вывод, Дюркгейм как человек свободного духа показал всей своей деятельностью, что именно таким и было его под­линное убеждение.

Итак, кооперация и взаимное уважение включают в себя нечто большее, чем иллюзорную автономию, описанную Дюр- кгеймом: они постулируют целостную автономию разума[47]. Когда Дюркгейм напоминает нам, что один индивид сам по себе не способен создать законов морали, то это утверждение не содержит ничего иного, кроме того, что личность (то есть ин­дивид в той мере, в какой он подчиняется нормам обоюдного уважения) не вольна судить обо всем с позиций одного только своего разума. И нет ничего более верного, чем утверждение, что автономия предполагает научное знание как социальных, так и естественных законов, и признание этих законов. Одна­ко социальные законы нельзя считать завершенными, и их про­грессирующее формирование предполагает кооперацию и сво­боду индивидуального разума. То есть автономия разума, не имея ничего общего с индивидуальной фантазией, противо­стоит и идее внешнего авторитета, признанного как таковой. Как это весьма глубоко показал Ро, личная автономия состоит в том, чтобы «найти свое место» среди себе подобных. Но для того, чтобы «найти свое место», нужно прежде всего «быть информированным». Одно другому совершенно не противо­речит. Следовательно, для того, чтобы воспитать у ребенка автономию, полезно его научно «информировать». Но для это­го недостаточно подчинить его обществу взрослых, внушая ему извне доводы такого подчинения. Автономия — это сила, которая приобретается внутренней работой и которая может осуществляться только в недрах кооперации.

Итак, мы видим, что моральная социология и педагогика Дюркгейма может рассматриваться во всех моментах одновре­менно и как лучшая, и как худшая. Глубокое понимание мо­ральных фактов как фактов социальных, связанных со струк­турным и функциональным развитием коллективных групп, не мешает ей, однако, впадает в ошибку, когда она отказыва­ется признать существенное различие между кооперацией и принуждением.

Отсюда, что касается педагогики, возникает иллюзия, что через одностороннее уважение можно прийти к специфическим результатам взаимного уважения. Отсюда в моральной психо-

логии — смешение гетерономного характера, свойственного чистому долгу, с радикальной автономией, свойственной доб­ру как таковому. И наконец, в общей социологии — неоснова­тельная ассимиляция того фактического равновесия, которое образует социальное принуждение, с тем идеальным равнове­сием (тоже социальным, но в другом смысле слова), каким яв­ляется кооперация, предел и нормативный закон всякой чело­веческой группировки.


[1] Дюркгейм Э. Моральное воспитание. С. 30.

[2] Там же. С. 33.

[3] Там же. С. 52.

[4] Дюркгейм Э. Цит. соч. С. 80.

[5] Дюркгейм Э. Цит. соч. С. 98.

[6] Там же. С. 121.

[7] Там же. С. 103.

[8] Там же. С. 110.

[9] Там же. С. 112.

[10] Там же. С. 116.

[11] Дюркгейм Э. Цит. соч. С. 123.

[12] В идеалистической этике Канта автономия — это самоопределе­ние воли на основе внутренне присущего ей морального закона, незави­симо от внешних причин и чувственных побуждений. (Словарь иностран­ных слов. М., 1949.)

[13] Дюркгейм Э. Цит. соч. С. 125.

[14] Там же. С. 126.

[15] Там же. С. 133.

[16] Дюркгейм Э. Цит. соч. С. 147.

[17] Дюркгейм Э. Цит. соч. — С. 149.

[18] Там же. С. 153.

[19] Там же.

[20] От греч. корней — ненависть и новый.

[21] Там же. С. 155.

[22] Там же. С. 167.

[23] Там же. С. 171.

[24] Дюркгейм Э. Цит. соч. С. 176.

[25] Там же. С. 177.

[26] Там же. С. 178.

[27] Там же. С. 286.

[28] Там же. С. 188.

[29] Дюркгейм Э. Цит. соч. С. 191.

[30] Там же. С. 201.

[31] Там же. С. 205.

[32] Там же. С. 218.

[33] Дюркгейм Э. Цит. соч. С. 224.

1 Там же. С. 260.

[34] Антиномия — противоречие между двумя положениями, признава­емыми одинаково правильными (Словарь иностранных слов. М., 1949).

[35] Дюркгейм Э. Цит. соч. С. 103.

[36] Там же. С. 177.

[37] Там же. С. 176.

[38] Там же.

[39] См., в частности, прекрасную книгу: Ферръе А. Автономия школь­ников// Педагогические новости. Невшатель-Париж.

[40]Foerster F.N. L’école et le caractère. Trad. Bovet.

[41] См.: Уэллс. Великий современный воспитатель Сандерсон/ Пер. с фр. М.: Париж-Алкан. Изд. 2.

[42] Клапаред посвятил этому главный раздел своей книги «Психоло­гия ребенка и экспериментальное поведение». С. 486.

[43] Дюркгейм Э. Цит. соч. С. 125.

[44] Там же.

[45] Там же. С. 126.

[46] Там же. С. ПО.

[47] По этому вопросу, помимо других работ, полезно посмотреть весьма хорошую книгу: Пароди М.Д. Моральная проблема и современ­ное мышление. Изд. 3. Алкан, 1930.

§ 4. Теория М.П. Бовэ

Предпосылки, из которых исходит М. Бовэ, одновремен­но и близки к предпосылкам Дюркгейм, и далеки от них. Как и Дюркгейм, М. Бовэ считает, что в понимании моральных чувств нельзя отталкиваться от психологических явлений, свойствен­ных отдельному индивиду как таковому. Во всяком случае, хотя Бовэ и говорит все время только об индивиде, но считает, что изолированное существо никогда не сумело бы развить в себе моральных обязанностей, поскольку эти последние не могут быть сведены к адаптации, навыку или инстинктивной аффективности, с которыми их обычно сравнивали. Во-вто­рых, как Дюркгейм, Бовэ отбрасывает кантианскую попытку понимать под уважением действие рационального правила и стремится, напротив, само правило объяснить уважением, а уважение — эмпирическими условиями самих социальных от­ношений. Наконец, вместе с Дюркгеймом М. Бовэ тщательно проводит различие между чувством добра и сознанием долга. Но там, где Дюркгейм говорит об обществе как целостности, осуществляющей давление на индивидов, М. Бовэ берет толь­ко отношения между индивидами. Поэтому он считает, что достаточно контакта между двумя индивидами, чтобы один начал испытывать уважение к другому и чтобы из этого ува­жения рождались моральные ценности. Поэтому Бовэ полага­ет, что анализ сознания отвечает всем требованиям моральной психологии, благодаря чему снимается необходимость социо­логического обследования. Именно это расхождение в мето­де, а не расхождение в доктрине и определяет, как нам кажет­ся, основное отличие теории Дюркгейма от теории Бовэ.

Но если, следуя недавно вышедшим работам, принять своего рода параллелизм между социологическим методом, сущность которого — в описании фактов извне, и методом психологи­ческим, для которого социальные факты сохраняют свое зна­чение, даже если их интерпретировать в рамках сознания, то противоположность между Дюркгеймом и Бовэ сводится к весьма несущественным моментам. Социологическая точка зре­ния несовместима лишь с теми доктринами, которые ищут объяснение морального правила во врожденных реальностях или опыте, свойственном одному индивиду. Но если мы призна­ем вместе с Бовэ, что для образования обязательного правила необходим контакт хотя бы двух индивидов, то уже вопрос де­талей не имеет большого значения: психологи и социологи мо­гут успешно сотрудничать в создании науки моральных фактов.

Именно в таком духе сотрудничества мы и собираемся про­анализировать идеи Бовэ после того, как закончили изучение идей Дюркгейма. Идеи Бовэ вряд ли могут быть приняты без принятия идей Дюркгейма (по крайней мере без того, что мы из теории Дюркгейма взяли), то есть они действительно взаим­но дополняют друг друга, и метод Бовэ представляется нам необходимым для всякого, кто хочет поставить в рамках экс­перимента проблему моральной психологии. Успехи социоло­гических исследований почти заглушили тот интерес, который лет двадцать тому назад проявляли ученые к попыткам дать методологический анализ фактов воли и осознания правила. Именно этим и объясняется недостаточный отклик на те ре­зультаты, к которым пришел Бовэ. Но если сравнить выводы замечательной, хотя и редко цитируемой статьи этого автора[1]с теми весьма скудными и обманчивыми результатами, кото­рые с изучением воли дал метод провоцируемой интроспек­ции, то невольно приходит мысль, что точка зрения, развивае­мая в этой статье, на таком фоне заслуживала того, чтобы ее поместили на один уровень с точкой зрения Дюркгейма. Со своей стороны, мы без колебания приписывали этой статье Бовэ приоритет в отношении тех результатов, к которым пришли и мы в ходе наших наблюдений (если только, конечно, трактовать содержащиеся в этой работе Бовэ наблюдения независимо от тех интерпретаций, в рамках которых они были сделаны).

Каковы же условия проявления в сознании чувства обя­занности? Ограничивая вопрос проблемой психологии долга (которую он противопоставляет проблеме чувства добра), Бовэ утверждает, что необходимо наличие двух условий, объеди­нения которых достаточно для того, чтобы породить чувство обязанности: с одной стороны, индивид должен получать пред­писания, а с другой стороны, он должен уважать того, кто их дает. Без предписания не может быть никаких правил, следо­вательно, никакого долга, но без уважения к тому, кто их дает, эти предписания просто бы не принимались, и, следовательно, правила не могли бы стать обязанностью сознания.

По первому пункту (получение предписаний) мы будем кратки, поскольку он для Дюркгейма и Бовэ является общим. Смысл его сводится к той мысли, что у данного индивида не существует долга, вытекающего из его сознания. В самом деле, во-первых, невозможно было бы свести моральные правила или долг к факторам чисто индивидуальной психологии. На­пример, для объяснения долга недостаточно обращения к на­выку, потому что навык отнюдь не сопровождается чувством  обязанности: существуют даже такие навыки, по отношению к которым мы чувствуем долг бороться против них. Но тогда напрашивается вопрос, не может ли в некоторых случаях про­исходить спонтанное возникновение чувства долга и даже угры­зений совести, не связанное ни с каким внешним влиянием? И та­кого рода гипотезы были. Их породила психология сексуаль­ных явлений. Однако при более тщательном анализе фактов мы замечаем, что без предписаний, полученных от окружающих

 (а никакой индивид не избегает в таких областях неис­числимого множества внутренне скрытых или внешне выяв­ленных предписаний), сознание не могло бы прибавить мораль­ного суждения к чисто физиологическим впечатлениям удовольствия или депрессии.

И, следовательно, во-вторых, формы поведения, которые индивид применяет к себе самому, нельзя рассматривать как первичные (в действительности они вытекают из межиндивидуальных) формы поведения. Таким образом, приказ или вну­шение, которое индивид дает себе внутренне, конечно, могут иметь в исходной точке чувство обязанности. Но как раз имен­но здесь меньше всего можно усматривать аналогию с принци­пами и приказами внушений, связанных с полученными пред­писаниями. Например, я решаю работать в такой-то час. Но откуда бы появилось сознание долга, а в случае неудачи — чувство неудовлетворенности, сопровождающее мои поступ­ки, если бы я не научился в течение всего своего детства рабо­тать в определенные часы или соблюдать взятые на себя обя­зательства?

Что касается второго пункта (уважение к дающему пред­писания), на нем остановимся подробно, поскольку именно здесь проявляется своеобразие теории М. Бовэ. Бовэ считает, что окружающее предписание не повлечет за собой появление в сознании чувства обязанности: ребенку, как и взрослому, предписываются иногда такие правила, по отношению к кото­рым он ограничивается иронической улыбкой или которые вызывают даже бунт его морального суждения. Как же стано­вится возможным психологически это явление, в котором со­циологи усмотрят интерференцию[2] гетерономных принужде­ний? Предписание, говорит нам Бовэ, вынуждает не само по себе: для того, чтобы предписание повлекло за собой возник­новение в сознании чувства долга, нужно, чтобы оно исходило от индивида, уважаемого тем субъектом, который получает это предписание. При этом не имеет большого значения, явля­ется ли содержание этого предписания творчеством самого индивида, или он просто передает предписание, полученное им в готовом виде. Главное заключается в том, чтобы рассмат­риваемый субъект испытывал к этому индивиду уважение. Тогда и только тогда предписание будет порождать в созна­нии этого субъекта чувство долга.

Итак, М. Бовэ придерживается концепции, не совпадаю­щей ни с концепцией Канта, ни с концепцией Дюркгейма. Для Канта уважение не является чувством, возникающим, подоб­но другим чувствам, под влиянием личности или вещи: уваже­ние, по Канту, порождается моральным законом, причем про­исходит это каким-то совершенно необъяснимым образом. И если, согласно Канту, мы уважаем тех или иных индивидов только в той мере, в какой они воплощают в себе сам этот закон, то для Бовэ, напротив, не закон является источником уважения, но уважение к определенным индивидам приводит к тому, что исходящие от этих индивидов предписания приоб­ретают силу закона в сознании того, кто испытывает уважение к данным индивидам. Таким образом, источником закона яв­ляется уважение. Для Дюркгейма, как и для Канта, не суще­ствует уважения к отдельным индивидам: индивид уважается только в той мере, в какой он повинуется правилу. Однако правило это отнюдь не проистекает просто из разума (как в теории Канта), но, подобно самому уважению, вытекает из авторитета группы. Таким образом, закон, согласно Дюркгейму — это в определенном смысле плод уважения, но уваже­ния индивида к коллективу. На это М. Бовэ отвечает, что если в обществе взрослых уважение к индивиду и уважение к пра­вилу фактически нерасчленимы, то у ребенка, напротив, ува­жение к индивиду предшествует уважению к правилу. В при­сутствии своих родителей ребенок непроизвольно испытыва­ет чувство превосходства над ним чего-то высшего по сравнению с ним. Уважение, следовательно, уходит своими корнями в определенные врожденные чувства и зависит от своеобразно­го соединения страха и привязанности, которые развиваются в результате взаимоотношений ребенка с его взрослым окру­жением. Отметим в связи с этим, что такое отношение ребенка к своим родителям, по мнению Бовэ, объясняет не только ге­незис чувства долга. В почтительном отношении детей к своим родителям лежит, согласно Бовэ, психологическая исходная точка религиозного чувства[3]. В самом деле, в результате само­го этого уважения маленький ребенок приписывает своим ро­дителям такие моральные и интеллектуальные качества, кото­рые определяют его понятие о совершенстве. Взрослый всеве­дущ, вездесущ, справедлив и добр. Он является источником как закономерностей природы, так и законов морали. Конеч­но, ребенок не может спонтанно выражать таких убеждений, поскольку он еще не в состоянии ни формулировать, ни тем более кодифицировать «предпонятий», но они кажутся ему само собой разумеющимися и обусловливают его моральные суждения или представления о мире во всех деталях. Но, как это совершенно справедливо отмечает М. Бовэ, достаточно той напряженности, которая возникает в результате некоторых кризисов, чтобы продемонстрировать, насколько прочны были эти внутренне-скрытые позиции, которые оказались поколеб­ленными только в результате этих обстоятельств кризиса. От­крытие ошибки в поведений родителей опрокидывает доверие ребенка. Открытие интеллектуального несовершенства или неожиданного предела силы взрослого разрушает в глазах ре­бенка веру в мировой порядок. И именно тогда примитивные чувства детей по отношению к своим родителям и, в частности, требование морального и интеллектуального совершенства могут быть перенесены на те идеальные существа, которые предлагаются религиозному сознанию индивида окружающи­ми коллективными представлениями.

Но этим сказано еще не все. Хотя взрослый первоначально является богом для ребенка и предписаний, исходящих от ро­дителей, достаточно для того, чтобы образовать то сознание долга, которое большинством религий отождествляется с бо­жественной волей, тем не менее в формирование морального идеала вмешивается и разум. Как бы, в самом деле, можно было объяснить генезис индивидуального сознания, если бы все с самого начала было гетерономией? М. Бовэ предлагает следующее решение. С одной стороны, разум вырабатывает моральные правила, согласно тем же самым законам, по кото­рым он вырабатывает любое другое правило; затем он обобща­ет эти моральные правила, связывает их друг с другом и, что особенно важно, прогрессирующе распространяет их на всех индивидов, приходя, таким образом, к универсальности. То есть, приняв предписание, индивид делает из него выводы, которые распространяются также и на того, от кого это пред­писание исходит. С другой стороны, в ходе умственного раз­вития неизбежна интерференция полученных влияний: пред­писания перекрещиваются, в той или иной мере вступают в противоречие друг с другом, и чем многочисленней индивиды, пользующиеся уважением того или иного субъекта, тем боль­ше этот субъект вынужден согласовывать между собой отли­чающиеся друг от друга обязанности. Следовательно, разум неизбежно будет вносить в моральное сознание определенное единство; и именно в ходе этого процесса унификации созна­ние и изобретает индивидуальную автономию.

Ссылаясь на эти процессы, Бовэ отклоняет то неизбежное возражение, которое адресовали как ему, так и Дюркгейму: ка­ким образом сумеет добро освободиться от простого обычая и каким образом «хорошее» уважение сумеет противопоставить себя уважению «плохому», если сознание ребенка испытывает лишь внешние влияния и если моральные правила являются в своей исходной точке всего лишь предписаниями, обязанными своим происхождением моральному авторитету взрослого окру­жения? Пока влияния, испытываемые ребенком, ограничены, отмечает Бовэ, то само собой разумеется, что идеал субъекта не будет превосходить идеала его вдохновителей. Но как только появляется перекрещивание влияний, разум вырабатывает це­лую систему иерархии по отношению к первично полученным предписаниям, и становится возможным прогресс.

Наконец, напомним, что этот процесс развития относится только к осознанию долга. Но, наряду с моралью долга, Бовэ оставляет место и чувствам добра, не пытаясь, однако, дать им психологического объяснения. Именно наличие того внутрен­него идеала, который свойственен понятию добра, и гаранти­рует в конечном итоге соблюдение автономии сознания: «Мы попытаемся разобраться в мотивах нашего уважения, мы под­вергнем его критическому анализу, устанавливая для себя са­мих порядок величин и располагая проявления нашего уваже­ния по их последствиям. Как только перед нами встанет воп­рос об уважении, мы подвергнем критическом разбору наши инстинктивные чувства исходя из нашего идеала; мы спросим себя, что именно мы уважаем в объекте нашего уважения и отвергнем уважение низшего порядка»[4]

Такова в общих чертах теория Бовэ. Прежде, чем сопостав­лять ее с результатами проведенных нами обследований, по­пытаемся уточнить, чем она восполняет и в чем она исправляет доктрину Дюркгейма. В этом отношении в социологии следует различать точку зрения статическую, или синхронную, и точ­ку зрения генетическую, или диахронную, следуя весьма удач­ной терминологии, введенной в лингвистику Соссюром. С точ­ки зрения статической дюркгеймовская теория долга неуязви­ма, и описание фактов в рамках межиндивидуальной психологии может лишь дополнять социологическое описа­ние, отнюдь его не искажая— вернее, эти два вида описания фактов параллельны, или имплицируются друг в друга. С точ­ки зрения генетической, напротив, из глубокого статического анализа Дюркгейм выводит фатально гипотетическую и гене­тическую социологию — и это как раз в таком вопросе, где, быть может, психологам и социологам больше уже не удастся с такой легкостью найти точки соприкосновения.

Моральный авторитет и уважение, утверждает Дюркгейм, существуют лишь в той мере, в какой коллектив в целом ока­зывает давление на индивидуальные сознания. Источником

уважения и обязанности, таким образом, является общество как таковое, и для объяснения генезиса долга недостаточно отношений двух индивидов. Когда один индивид испытывает уважение к другому, говорит Дюркгейм, это происходит толь­ко потому, что этот последний облечен социальным авторите­том: родители и воспитатели имеют влияние на ребенка пото­му, что в них воплощена мораль группы. Этому несколько рис­кованному тезису Дюркгейма М. Бовэ противопоставляет факты детской психологии: ребенок уважает в своих родите­лях людей как таковых, и если он принимает мораль группы, то прежде всего потому, что мораль эта воплощается в инди­видах, пользующихся его уважением.

Со статической точки зрения постоянства и функциони­рования социальных явлений эта проблема, которая в некото­рых отношениях напоминает проблему реки и берегов, не име­ет большого значения: огромное большинство предписаний, внушаемых взрослым ребенку—это и есть правила морали груп­пы; и поскольку эти правила, прежде чем быть переданными детям, сформировали личность их родителей, то бессмысленно ставить вопрос о том, уважает ли ребенок эти личности, потому что они подчиняются этим правилам, или же он уважает эти правила, потому что они воплощены в этих личностях.

С точки зрения генетической, напротив, важно знать, мож­но ли говорить о социальном отношении начиная уже с двух индивидов, или же для образования элементарных моральных чувств необходима организованная группа. В этом вопросе аргументация Бовэ представляется нам более правильной, чем аргументация Дюркгейма. С одной стороны, неоспоримо, что чувство авторитета и уважения появляется у ребенка в тече­ние двух первых лет жизни и раньше языка — как только ма­ленький открывает в большом такое существо, которое одно­временно и сходно с ним, и бесконечно его превосходит. Сме­шанное чувство симпатии и страха, вытекающее из этой ситуации, точно объясняет, почему ребенок перенимает при­меры, а когда выучивается говорить, то также подчиняется предписаниям, исходящим от родителей, и почему к простому подражанию так рано добавляется чувство правила и обязан­ности. Раз уж все авторы единодушно начинают связывать ува­жение с правилом, то эти элементарные впечатления (о кото­рых мы только что говорили) нужно относить прежде всего к разряду факторов уважения. В отношении наиболее прими­тивных правил, относящихся к еде, сну, туалету и другим ана­логичным формам поведения младенца, не может быть ника­ких сомнений: младенец принимает их не потому, что они рас­пространены в окружающей социальной группе и во всех ци­вилизованных семьях, но потому, что они внушены взрослыми, которые предоставляются ребенку одновременно и привлека­тельными, и грозными. С другой стороны, даже при самом по­верхностном наблюдении нетрудно заметить, что в последую­щие годы своей жизни ребенок повинуется с равным успехом предписаниям как частного, так и общего характера. Если бы прав был Дюркгейм, то дети должны были бы уважать толь­ко те правила, которые соблюдают сами родители, то есть правила, которые, прежде чем быть переданными детям, ис­ходили бы от группы, однако это совсем не так. Когда я про­шу своих детей не прикасаться к моему рабочему столу, то это правило становится одним из законов мира, и для этого совершенно нет необходимости, чтобы такому правилу был подчинен и я сам и чтобы я казался им священнослужителем общества. Они соблюдают это предписание просто потому, что я их отец.

Мы придаем такое значение этому генетическому анализу не потому, что он имеет большое значение для понимания ме­ханизма долга в данном, уже полностью сложившемся обще­стве, но потому, что он утверждает тот метод, которому сле­довали мы сами в ходе всей настоящей работы. Общество на­чинается с объединения двух индивидов: как только отношения этих двух индивидов видоизменяют природу их поведений и как только, следовательно, становится возможным описать все явления в равной мере как в рамках межиндивидуального сознания, так и в глобальных рамках социологии в собствен­ном смысле слова. В самом деле, если оставить в стороне спе­циальный вопрос о генезисе уважения, то в остальном парал­лелизм между тезисами Бовэ и Дюркгейма представляется нам неизменным. Так, Дюркгейм объясняет долг в его гетероном­ной форме социальным принуждением, свойственным конфор­мистским обществам, а развитие индивидуального сознания связывает с социальной конденсацией и социальной диффе­ренциацией и индивидуализмом, который отсюда вытекает. Точно так же и Бовэ объясняет элементарный долг уважением маленьких по отношению к большим, а прогрессирующую ав­тономию сознаний — перекрещиванием полученных влияний.

В сущности, Дюркгейм и Бовэ описывают одни и те же меха­низмы, хотя и описывают их разным языком.

Но если между принимаемой этими двумя авторами тер­минологией имеет место параллелизм, а не противоречие, то следует добавить, что обе теории друг друга взаимно дополня­ют, ибо без рассмотрения формы совокупности типов обществ, предлагаемой Дюркгеймом, психологическое объяснение, выдви­гаемое Бовэ, не смогло бы учесть всех аспектов морального развития.

В отношении тезисов М. Бовэ, по нашему мнению, следует поднять две проблемы: проблему уважения детей к своим ро­дителям, с одной стороны, и проблему освобождения индиви­дуальных сознаний, с другой.

Несмотря на возражения Дюркгейма, мы вполне можем принять мысль о том, что в уважении маленького ребенка по отношению к его родителям имеются психологические дан­ные, независимые от структуры окружающего общества. Но если родители являются в глазах детей богами и если правила примитивной морали полностью сводятся к предписаниям ро­дителей, то может возникнуть вопрос, как же становится воз­можным прогресс (не в отношении, конечно, индивида, но в от­ношении самой истории моральных идей). Для того, чтобы ребенок стал способен судить о своих родителях, ему достаточ­но открыть точки зрения, отличные от тех, к которым он при­вык, и осознать какой-то моральный идеал, высший по отноше­нию к любой отдельной личности. Этого достаточно для того, чтобы он, таким образом, перестал обожествлять и освободил свое сознание настолько, чтобы оно стало доступно любому новшеству. Но как смогло бы сознание когда бы то ни было постичь высший по сравнению с освященным обычаем мораль­ный идеал в примитивных геронтократических обществах (а если Бовэ прав, то чем более общество примитивно, тем более герон- тократическим оно должно быть)? Даже в случае перенесе­ния сыновних чувств на коллективные религиозные символы, разве могли бы боги стать лучше, чем люди, или мистические правила нравственней, чем привычные предписания? Чтобы человечество придало богам моральную чистоту без приме­си, нужно ждать наиболее развитых религий: как бы ни стре­мились низшие религии достичь этой чистоты, нравы и наме­рения примитивных божеств не могут выйти за рамки обыча­ев и правил реального общества.

Как же объяснить возможный выход из этой ситуации?

Именно здесь нам и кажется уместным прибегнуть к дюркгеймовскому рассмотрению совокупности общества. Чтобы поднять богов над ними самими и выйти за пределы морали обязательных предписаний во имя морали автономного созна­ния, необходим двойной процесс одухотворения, уважения детей по отношению к родителям, с одной стороны, и осво­бождения индивидуальных сознаний, с другой. Для того, что­бы перекрещивание влияний, которым Бовэ объясняет такого рода процессы, производилось эффективно, необходима в ка­честве первого условия достаточная плотность и достаточная дифференцированность социальной среды. Как это показал Дюркгейм, именно социальная конденсация и дифференциа­ция, которая из нее вытекает, и способны, в силу самой своей природы, объяснить освобождение индивидуальных сознаний. Тогда и только тогда индивид приобретет способность судить о  предписаниях, которые он получает от предшествующих поко­лений. Только тогда уважение детей к родителям сможет под­чиниться контролю разума, а моральное сознание сможет рас­положить над личностями идеал добра, трансцендентный по отношению ко всем понятиям долга и ко всем предписаниям.

Но действительно ли мы снимаем трудности, дополняя таким образом точку зрения Бовэ точкой зрения Дюркгейма? Обратимся к самому ребенку и сравним обсуждаемые тезисы с  результатами, полученными в результате обследований, о кото­рых говорили выше. Коротко говоря, доктрина Бовэ полностью соответствует фактам, когда речь идет об исходной точке детс­кой морали, но в отношении эволюции сознания ребенка придер­живаться духа этой доктрины мы можем только в том случае, если раздвинем ее рамки и будем различать два типа уважения.

В доктрине Бовэ мы встречаемся с трудностью, совершенно аналогичной той, которую вызывает теория Дюркгейма (кста­ти, одного этого обстоятельства могло бы быть уже достаточ­но, чтобы подтвердить наличие параллелизма между обеими концепциями): если всякий долг исходит от личностей, высших по отношению к ребенку, то как же этот ребенок приобретет автономное сознание? Если оставаться в рамках морали чистого долга, такая эволюция представляется нам необъяснимой. По­скольку содержание всякого долга, согласно самому определе­нию, соответствует содержанию правил, принимаемых самими родителями, мы не можем себе представить, как бы могла мо­раль долга позволить ребенку изменить эти правила и судить о своих родителях; объяснить это явление в состоянии только об­разование внутреннего идеала, то есть морали добра. Достаточно ли перекрещивания влияний и вмешательства разума для того, чтобы объяснить появление этого идеала? Не думаем. Нетрудно понять, как под влиянием противоречий, вызванных перекрещи­ванием предписаний, разум приобретает способность уточнять смысл обязанностей, даже обобщать их содержание, короче го­воря, полировать и кодифицировать моральную материю. Но в гипотезе Бовэ разум не способен ничего предписать: он носит индикативный, а не императивный характер. Итак, из гетероно­мии, свойственной ряду предписаний, нельзя было бы выйти, даже усложняя этот ряд до бесконечности: только законодательная власть, предоставленная разуму, может привести к автономии.

Но в противоположность Дюркгейму, который сделал все, чтобы замкнуть свою систему на себе самой, Бовэ оставляет путь открытым и даже призывает нас продолжить его анализ. Он не только проводит различие между чувством долга и сознанием доб­ра, не пытаясь, подобно Дюркгейму, ассимилировать постфактум эти не сводимые друг к другу результаты, но также, понимая под уважением способное к всевозможным комбинациям отношение одной личности к другой, само уважение рассматривает как раз­личное в зависимости от конкретных психологических состояний.

Вот почему, помимо примитивного уважения низшего к высшему или уважения «одностороннего», мы считаем воз­можным выделить уважение «взаимное» , к которому стремит­ся индивид, когда он входит во взаимоотношение с равными себе или когда высшие по отношению к нему стремятся стать ему равными. Почти материальный элемент страха, который играет существенную роль в одностороннем уважении, тогда исчезает, уступая место исключительно моральному страху пасть в глазах уважаемого индивида: потребность быть уважае­мым уравновешивает, следовательно, потребность уважать, и обоюдности, вытекающей из этого отношения, вполне доста­точно для того, чтобы уничтожить какой бы то ни было эле­мент принуждения. Заодно исчезает и предписание, сменяясь взаимным соглашением, и правила теряют свой характер внеш­него долга, поскольку теперь они принимаются добровольно. Более того, поскольку правило подчинено теперь законам обо­юдного уважения, то именно эти законы, рациональные по своей сущности, и будут образовывать подлинные моральные нормы. Следовательно, разум приобретает свободу конструи­ровать свой план действий в той мере, в какой это действие остается рациональным, то есть в той мере, в какой соблюда­ется его внутренняя и внешняя связность, а индивиду удается разместиться в такой перспективе, с которой согласуются дру­гие перспективы. Итак, автономия приобретается по ту сторо­ну «отсутствия потребности в законе» и гетерономии.

Но нужны ли такие усложнения и не достаточно ли для опи­сания всех этих фактов терминологии Бовэ? Попытаемся вкратце выразить наши наблюдения в рамках одностороннего уважения, и мы увидим тогда, имеет ли наша дуалистическая терминология свои преимущества, или она создает только неудобства.

Возьмем двух детей одного и того же возраста, принадле­жащих к той стадии кодификации правил, основные черты которой мы наблюдали в возрасте около 11 лет. Каждый из этих детей, не переставая уважать личности другого, сможет попеременно брать верх над своим партнером. Таким образом, никогда не бывает полного равенства, разве только юридически и в качестве идеала.

Следовательно, мы могли бы выразить факты взаимного уважения следующим образом:

  1. А дает предписание В.
  2. В принимает это предписание, ибо он уважает А (односто­роннее уважение).
  3. Но А мысленно ставит себя на место В (это было бы уже новым фактом, который противостоит эгоцентризму началь­ных стадий).
  4. Следовательно, А чувствует и себя обязанным соблюдать те предписания, которые он дал В.

С другой стороны, подобно тому, как долг по отношению к самому себе является результатом своего рода переноса долга по отношению к другому, так и взаимное уважение можно было бы рассматривать как вытекающее из целой серии после­довательных переносов одностороннего уважения: уважение, ограничивающееся сначала родителями, переносилось бы ре­бенком сначала на взрослых вообще. Затем на старших, и, на­конец, также на взрослых вообще, затем на старших и, нако­нец, также на своих ровесников, откуда бы вытекало прогрес­сирующее расширение содержания долга на всю совокупность индивидов, включая себя самого. Все формы уважения имели бы источником моральных обязательств одностороннее ува­жение, и их общий характер объяснялся бы первоначальным объектом этого одностороннего уважения.

Такая терминология имела бы то преимущество, что она подчеркивала бы функциональное единство явления уваже­ния. Кроме того, и тем самым она бы имела тенденцию прибли­зить друг к другу, при этом отнюдь их не сливая, мораль добра и мораль долга. Всегда и повсюду мы имели бы долг в той мере, в какой бы имело место уважение, предписание и, следова­тельно, правило. С другой стороны, чувство добра рождалось бы из той самой тенденции, которая толкает индивидов ува­жать друг друга и мысленно переноситься на точку зрения других. В связи с кооперацией и взаимным уважением мы раз­личаем правила «конституированные» , вытекающие из обо­юдных соглашений, и «конституирующие» нормы, определя­ющие сами законы обоюдного уважения: в терминологии Бовэ конституированные правила составляли бы не что иное, как долг, на каком бы уровне эволюции долг ни находился, а нор­мы конституирующие определяли бы добро.

Сама такая возможность выражения наших выводов в тер­минологии Бовэ достаточно ясно показывает, насколько наши собственные исследования продолжают его анализ и насколько существующие между нами расхождения сводятся лишь к тер­минологии. Выражение наших результатов в терминологии Бовэ делает очевидным тот вывод, на котором мы особенно настаива­ли: вывод об относительной разнородности добра и долга. В са­мом деле, как признавал и сам Бовэ, в форме долга нет ничего такого, что бы препятствовало его содержанию соответство­вать добру: долг является обязательным не в силу своего содер­жания, но благодаря тому факту, что он исходит от индивидов, пользующихся уважением. Можно, следовательно, иметь долг, не только чуждый морали (Бовэ приводит в качестве примера обязанности обычая), но даже аморальный с точки зрения про­тивоположности морали обоюдного уважения: индивид, кото­рый повинуется, испытывает, несомненно, чувство добра в той мере, в какой он уважает другого и подчиняется другому из уважения. Но это отнюдь не предрешает ценности предписа­ний, исходящих от индивида, пользующегося его уважением.

Итак, если таким образом проводится, в сущности, разли­чие между уважением односторонним, источником долга, со­держание которого юридически чуждо добру (хотя, естествен­но, фактически могло бы и совпадать с содержанием морали и добра), и идеалом обоюдного уважения, определяющим само добро в том виде, в каком оно появляется рано или поздно в моральном сознании — то не проще ли выделить особый тип уважения под названием взаимного уважения, существенной особенностью которого как раз и будет свойство образовы­вать чувство добра? Если мы не хотим делать из понятия добра платоновского идеала, что было бы непонятно с психологи­ческой точки зрения, но понимаем его как форму равновесия, имманентного сознанию, то следует установить качественную разницу между односторонним уважением, которое ведет к принятию гетерономных норм, и уважением взаимным, для которого нет другого закона, кроме самой взаимности этого уважения, и которое ведет, таким образом, к образованию норм, внутренних по отношению к его собственному функционирова­нию. Конечно, можно сказать, что если А уважает В, и наобо­рот, это значит, что сначала А был уважаем В, а затем сам встал на точку зрения В. Но именно здесь и имеет место совершенно новая операция по сравнению с простым уважением: если В ог­раничится уважением к А без взаимности, то этот В будет вос­принимать как долг все исходящие от А предписания, сколь бы произвольны они ни были и как бы они ни были чужды законам обоюдного уважения. И напротив, как только А отождествит себя морально с В и подчинит, таким образом, свою собствен­ную точку зрения законам обоюдного уважения, результаты этого взаимного уважения окажутся совершенно иными, пото­му что нормы, отныне принятые, с необходимостью становятся внутренне присущими самому этому обоюдному уважению.

Конечно, мы охотно согласимся с тем, что на деле повсе­местно существуют проявления одностороннего уважения и межиндивидуального принуждения. Полное равенство суще­ствует только юридически. Следовательно, вполне возможно, что обоюдное уважение нигде не встречается в чистом состоя­нии и образует лишь идеальную форму равновесия, к которо­му стремится одностороннее уважение, когда неравенство в возрасте или социальном авторитете сами имеют тенденцию постепенно исчезать. С этой точки зрения терминология Бовэ, несомненно, более правильна, чем наша, но это, видимо, за счет определенных трудностей в других пунктах. Что такое, в самом деле, «перенесение» ? Можно ли сказать, что чувство, меняя объект, остается тождественным себе самому? Не яв­ляемся ли мы жертвой генетической иллюзии, когда постули­руем постоянство тенденции на протяжении всей ее истории и всех ее трансформаций вместо того, чтобы определять реаль­ности в зависимости от той конкретной системы, в которой они размещены в рассматриваемый момент их развития? По­дойти к тому, чтобы строго разграничивать синхронное и ди- ахронное — это уже дело нюансов и дозировки. Поскольку взаимное уважение вытекает для Бовэ из уважения односто­роннего, то оно в теории Бовэ тождественно этому последне­му, или во всяком случае основано на нем. Для нас же, по­скольку мы помещаем взаимное уважение в другую систему равновесия, чем уважение одностороннее, очевидно, что меж­ду ними следует проводить различие.

Впрочем, во всем этом обсуждении проблемы существе­нен только один вопрос. Образуют ли взаимное уважение и кооперация подлинные состояния, или они образуют предель­ные формы равновесия — это не имеет существенного значе­ния. Единственно важное действие кооперации в развитии мо­рального сознания определяется тем, что она имплицирует различие факта и права — эффективного повиновения и идеа­ла, независимо ни от каких реальных предписаний. Если бы действовали только одностороннее уважение и социальное принуждение, то моральное добро было бы дано раз и навсег­да в несовершенной и подчас карикатурной форме, которую ему приписывают ходячая мораль и правила нашего общества. Но вступает в действие кооперация и взаимное уважение, вклю­чающее в себя имманентные нормы, никогда не исчерпывае­мые «конституированными» правилами. Они играют незаме­нимую роль катализаторов и придают направление всей эво­люции моральных фактов. С этой точки зрения нет смысла определять, до какой степени эти новые реальности фактически отдифференцировываются от принуждения и односторонне­го уважения. Важно только твердо усвоить, что в психологии норм последовательны состояния — это еще не все: сама «ве­личина вектора» , как говорит Лаланд, главенствуют над всем остальным. В этом отношении различия в терминологии, кото­рые отделяют нас от Бовэ, отнюдь не препятствуют основно­му сходству методов и результатов.


[1] Бовэ М. Условия обязанности сознания// Психологический год. 1912.

[2] Интерференция — явление взаимодействия волн, исходящих из разных источников (Словарь Ушакова).

[3] Бовэ М. Религиозное чувство и психология ребенка// Сб. Педа­гогические новости. 1927.

[4] Бовэ М. Религиозное чувство и психология ребенка// Сб. Педа­гогические новости. 1927. С. 142.

§ 5.Точка зрения Ж.М. Болдвина

Для соблюдения хронологической последовательности теорию Болдвина следовало бы рассматривать до анализа тео­рии Бовэ. Но поскольку, защищая весьма аналогичные поло­жения, Болдвин менее точен в манере постановки проблемы, чем Бовэ, то просто удобней изучить вначале доктрину Бовэ, с тем, чтобы более понятной стала доктрина его предшественника. Кро­ме того, Болдвин занимает как раз промежуточное положение между Дюркгеймом и Бовэ: следовательно, в изложении его тео­рии нам будет значительно легче соблюдать лаконичность, чем если бы мы проследили развитие теорий, относящихся к морали ребенка, шаг за шагом, в строго хронологическом порядке.

Известно, что для Болдвина психологические исследова­ния и исследования социологические должны быть параллель­ны, потому что индивидуальное сознание и сознание коллек­тивное являются взаимозависимыми: коллективное сознание не содержит в себе ничего, кроме «обобщения» содержания индивидуального сознания, но и наоборот (и здесь Болдвин близок к социологам): в индивидуальном сознании нет ничего, что бы не вытекало из непрерывной коллективной работы[1].

Наиболее известный пример солидарности социального и индивидуального (фундаментальный пример с точки зрения моральной психологии Болдвина) — это пример осознания своего «Я». Что может быть более интимным и более строго индивидуальным, чем чувство своей собственной сущности, отличной от других? В своем знаменитом анализе Болдвин по­казал, что в действительности это чувство рождается из межин­дивидуальных действий и в особой степени из имитации. Буду­чи очень далек от сознания своей личности, младенец игнори­рует себя в качестве субъекта и располагает субъективные состояния в той же плоскости, что и физические образы. Это так называемая «проекционная» стадия. Как же ребенок при­ходит к тому, чтобы открыть себя самого? Что касается его собственного тела, нетрудно понять, что он осознает его лишь благодаря прогрессирующему сравнению с телом другого — сравнению, идущему в ногу с научением имитации: именно по­тому, что младенец 11-12 месяцев воспринимает зрительно рот другого и подражает его движениям, он и выучивается располагать свои различные ротовые ощущения в аналогичной последовательности и т.д.; то же самое в отношении психичес­ких качеств: лишь имитируя поведение другого, ребенок от­крывает себя как действующего субъекта. Таким образом, совершается переход к «субъективной» стадии, начиная с ко­торой индивид сознает, что он обладает своим собственным «Я» , тождественным «Я» окружающих его индивидов. Но когда внимание ребенка уже оказалось привлеченным к нему само­му, он становится способным и на обратный процесс: придавая себе самому все формы поведения, наблюдаемые у других, он одновременно выучивается приписывать другим свои чувства и свои намерения, которые он осознает в себе самом. Так скла­дывается «эжективный» процесс, чередование которого с пре­дыдущими процессами определяет всю индивидуальную жизнь: в самом деле, именно возвратно-поступательное дви­жение «выброса» и имитации и обеспечивает равновесие меж­ду осознанием собственного «Я» и знанием других после того, как обеспечена их взаимная разработка.

После того, как это определено, нетрудно понять, что пред­ставляет собой моральное сознание по Болдвину. Моральное сознание, согласно Болдвину, появляется тогда, когда «Я» не находится больше в гармонии, когда возникают противоречия между различными внутренними тенденциями, которые это «Я» составляют (тенденции, относительно которых мы толь­ко что установили, что они — внешнего происхождения). От­куда же возникает этот недостаток гармонии? Причина в том, что ребенок рано или поздно вынужден повиноваться и, пови­нуясь взрослому, он должен приобрести совершенно новый опыт. Повиновение — это не простая имитация и не простой «выброс»: повиновение создает новое «Я», частицу «Я», кото­рая доминирует над другими «Я» . В самом деле, выучиваясь повиноваться, ребенок создает тем самым то, что Болдвин на­зывает «идеальным «Я»: «Я», подчиненное решениям взрос­лого, то есть «Я» , скопированное с их стоящего над ним «Я» . Повиновение образует, таким образом, своего рода трансцен­дентную имитацию, сопровождаясь своеобразными субъек­тивностью и выбросом: такого рода имитация и выброс — это не что иное, как моральное сознание и оценка актов в соответ­ствии с этим сознанием. Это, таким образом, нечто близкое к идее Бовэ, в соответствии с которой полученные предписания создают внутреннюю обязанность. Болдвин, как и Бовэ, на­стаивает на том, что врожденного долга не существует: всякая обязанность вытекает из давления социального окружения. Но раз уж указания получены, добавляет Болдвин, они вне­дряются настолько прочно, что это создает новое «Я» . «И сущ­ность этого “Я”, находящаяся в соответствии с тем, каковы были эти указания и тем, что должно быть сделано — это и становится раз и навсегда сознанием»1. Следовательно, такое идеальное “Я” — это просто “Я” отца или любого другого «об­разца для подражания» . Отец — это не я — говорит ребенок,— но я способен стать подобным ему, это мое идеальное “Я”, моя конечная модель, мой долг, находящийся у меня перед глазами» [2] [3].

Таким образом объясняется то удивительное согласие, которое существует между содержанием индивидуальных со­знаний и требованиями общества. Моральное чувство возни­кает в обществе, потому что оно возникает в каждом индиви­де, но в каждом индивиде оно существует именно потому, что оно уже было в обществе. Вот один из тех генетических кру­гов, которыми природа так часто решает проблему развития[4]. Такого рода мысль кажется трюизмом или объясняющейся по­верхностным восприятием. Но если подумать, с какой глуби­ной Болдвин показывает связь развития самого «Я» с жизнью сообщества, то нельзя не признать реальной ценности только что процитированной формулы. В самом деле, в жизни взрос­лого моральные чувства находятся в тесной зависимости от мнения другого: самые интимные из наших суждений, кото­рые мы относим к себе самим, подчинены тому же влиянию: мы судим о себе до определенного момента, под влиянием уп­реков и похвал, которые нам адресуют те, кто нас знает» [5].

Таким образом, преодолеваются те теории, которые пы­тались свести формы обязанности к формам психологии ин­дивида как такового (например, к навыку или симпатии). Долг не сводим к нашим спонтанным навыкам, провозглашает Бол­двин: он есть «навык обуздывать свои навыки» [6]. Что касается симпатии, сама по себе она не содержит никакой морали: для того, чтобы быть хорошим, недостаточно быть чувствитель­ным. Еще необходимо, чтобы симпатия получила направлен­ность и сделалась беспристрастной. Благодаря имитации и эжекции симпатия естественна для «Я», но для того, чтобы эта симпатия приобрела моральный характер, нужен общий закон, система правил.

Как же индивид приходит к сознанию такого правила или такой общей нормы, которая определяет добро? Этот процесс в своей исходной точке начинается с того, что ребенок привы­кает к присутствию в нем чего-то такого, что представляет его отца, мать и вообще личность, творящую закон»1. И обязан­ности «возрастают, а отнюдь не уменьшаются с возрастом, потому что примеры для подражания становятся все более и более многочисленными»[7].

В ходе второго этапа ребенок применяет к каждому вы­работанные таким образом законы. В самом деле, всякое свой­ство, приобретенное посредством имитации, порождает реакцию. «Когда ребенок повиновался и путем повиновения выучил закон, он сам начинает создавать закон для других существ в доме. И его закон становится, таким образом, «общим законом»[8].

Этот общий закон абсолютен по двум соображениям. С одной стороны, благодаря полученным предписаниям, или, как говорит Болдвин, «приказам» , исходящим от окружения, этот закон становится императивом. С другой стороны, прила­гая закон к каждому, ребенок открывает, что на практике ник­то, даже «личности, творящие закон», не повинуются ему с абсолютной неукоснительностью. Однако, вместо того, чтобы ослабить веру в закон, это открытие, напротив, приводит к тому, что ребенок начинает помещать моральный закон над отдельными индивидами.

Благодаря этому процессу идеал меняется по самой своей природе. До сих пор моральное добро было связано с конкрет­ными примерами: «Для ребенка в течение всего переходного периода, который он должен пройти, прежде чем придет к подлинному моральному “Я”, закон воплощен в личности. Это по существу “проекционное” “Я”, которое нельзя себе пред­ставить в деталях и которое нельзя предвосхитить»[9]. И напро­тив, по мере того, как ребенок замечает, что никто в действи­тельности до конца не повинуется закону, он учится ставить закон над волей конкретных людей и воспринимать его как абсолют, выходящий за пределы произвола или авторитета самих родителей.

  1. Там же. С. 295.
  2. Там же. С. 54.

Отсюда третий и последний этап, в ходе которого понятие идеального добра наполняет содержанием закон. В самом деле, до сих пор закон существовал только как своего рода обобще­ние или в некотором смысле сублимация полученных предпи­саний: отделенные от личностей «приказы» возводились в ранг абсолюта. Теперь же, благодаря работе интеллекта над прак­тикой жизни, содержание закона вырабатывается автономно: «Когда ребенок размышляет над социальными отношениями и начинает приобретать навык умственного подчинения, кото­рого, в свою очередь, он требует от других, то мы видим появ­ление в нем новой сущности. Уже нет больше ни частичного понятия, ни какого-либо частичного наброска, никто не соот­ветствует в точности его идеалу личности».

Таким образом, объясняются одновременно и возмож­ность морального прогресса, и внутренняя свобода сознания: индивид «теперь брошен в море интеллектуальных бурь и ум­ственных предприятий, которые своей непрерывной мобиль­ностью, своим принятием все более и более высокого идеала и своим отказом от него делают возможной социальную жизнь и социальный прогресс»[10] [11].

Таковы основные тезисы моральной психологии Болдви- на. Но может ли нас удовлетворить в полной мере эта интер­претация соотношений между сознанием долга и моралью доб­ра? Это и следует сейчас проанализировать, перенеся дискус­сию по возможности на конкретную почву тех наблюдений, которые содержатся в этом томе.

Отметим прежде всего, что без вмешательства способности к рассуждению, на чем особенно настаивает Болдвин, соци­альные процессы, к которым обращается автор, сами по себе не могли бы объяснить развития автономии сознания. Мы впол­не можем понять, отталкиваясь от имитации и эжекции, каким образом ребенок инкорпорирует в свое «я» приказы, исходя­щие от социального окружения, и в конечном итоге восприни­мает закон как нечто высшее по сравнению с индивидами. Но без вмешательства, которое Болдвин приписывает практичес­кому разуму, закон этот никогда не будет ничем, кроме про­стого обобщения полученных предписаний. Как же Болдвин избегает этого следствия? Он делает это, вводя как своего рода случайный фактор сам интеллект ребенка, который, как он считает, перерабатывает содержание предписаний и констру­ирует личный идеал.

Однако в таком виде доводы, привлекаемые Болдвином для объяснения морального развития, могли бы показаться несколь­ко разнородными; с одной стороны, мы имели бы функциони­рование социальных отношений, источник конформизма и дол­га, с другой стороны, индивидуальный интеллект, источник ав­тономии и морали добра. Общеизвестно, насколько сам Болдвин пытался уже в своей «Генетической логике» рассмотреть эво­люцию детского разума с учетом социальных факторов, о кото­рых только что шла речь в связи с моралью. Логика, как и долг, начиналась бы, таким образом, просто с отражения давления окружающей среды. Это «синдоксическая»[12] фаза, соответству­ющая в моральной сфере простому послушанию. Затем, благо­даря функционированию эжекций и обобщениям, характери­зующим дискуссию, рефлексию и дискурсивную логику, логи­ческие правила (как и правила моральные) завершались бы возвышение над индивидом. Это «синномическая» фаза, соот­ветствующая внутреннему идеалу морали добра.

Следовательно, при таком рассмотрении детского интел­лекта, которое предлагает Болдвин для объяснения освобож­дения сознания от навязываемых извне императивов, невоз­можно было бы избежать следующего противоречия: рацио­нальная логика рождается из тех социальных процессов, которые она надеется преодолеть, когда речь идет о мораль­ной психологии. Логика и мораль действительно полностью параллельны, и если принять вместе с Болдвином, что обе они развиваются в коллективном взаимодействии, то мы не имеем права обращаться к одной для объяснения трансформации другой. Логика, как и мораль, начинается с конформизма и завершается автономией. Если мы хотим учитывать эту эволю­цию, то нужно объяснять ее изменениями, которые внутренне присущи самому социальному поведению.

Вопрос, следовательно, сводится к тому, чтобы определить, в состоянии ли социальная психология Болдвина разъяснить нам, каким образом принуждение уступает место кооперации, или же в теории Болдвина, как у стольких других исследовате­лей, отношение принуждения имеют в конечном итоге тенден­цию главенствовать над отношениями кооперации.

В этой связи, как нам кажется, в доктрине Болдвина воз­никает в основном две трудности. Говоря о примитивных ста­диях, Болдвин объясняет мышление ребенка имитацией и дав­лением социального окружения, не учитывая в достаточной мере эгоцентризма, имманентного элементарному сознанию. Когда же речь идет о высших стадиях, ему не удается в доста­точной мере показать интериоризацию социального в самом сознании и увидеть в законах обоюдного уважения рациональ­ную норму, придающую общим правилам ту автономию, без ко­торой невозможна эта интериоризация. По первому пункту мы можем быть лаконичны, поскольку он касается в большой мере психологии интеллекта, чем теории моральных фактов. Болдвин замечательно показал, насколько «адуалистично» примитивное сознание, располагающее в одной и той же плоскости и внутрен­нее, и внешнее, и субъективное, и объективное, и наконец, психи­ческое и само физическое. Но он не заметил, (так, во всяком случае, нам кажется), что подобного рода «адуализму» с необхо­димостью соответствует иллюзионизм такой точки зрения, со­гласно которой индивид помещает себя в центр всего и все объяс­няет, исходя из этой эгоцентрической перспективы.

В интеллектуальной психологии это и есть тот самый эго­центризм, который, как нам кажется, объясняет свойствен­ные ребенку логику и каузальность: трудность перестроить отношения, построить объективные каузальные ряды и т. д. С точки зрения социальной и моральной именно этот эгоцент­ризм объясняет, почему ребенок, совершенно абсорбируясь в других (с точки зрения подчинения получаемым извне приме­рам и предписаниям), примешивает к каждому коллективному поведению неизмененный элемент индивидуальной интерпре­тации и неосознанной деформации. Отсюда же вытекает та своеобразная позиция, которую занимают маленькие дети по отношению к правилам игры, расцениваемым ими в качестве исходящих от родителей императивов, и то своеобразное со­четание уважения к букве закона, с одной стороны, и фанта­зии в его применении, с другой.

Следовательно, присоединяясь к глубокой теории Болд­вина о генезисе осознания «Я», мы считаем необходимым до­полнить ее теми выводами, которые напрашиваются в связи с изучением роли имитации. Конечно, после анализа работ этого автора нельзя не согласиться с тем, что «Я» познается только при сопоставлении с «Я» другого. Но имитация никогда бы не дала нам возможности заметить в себе то, что в нас есть обще­го с другим. Чтобы открыть себя в качестве отдельного инди­вида, необходимо непрерывное сравнение, порожденное про­тиворечиями, спором и взаимным контролем. Поэтому осозна­ние индивидуального «Я» появляется значительно позднее, чем осознание более обобщенных категорий, присущих нашей психологии. Именно поэтому ребенок долгое время может оставаться эгоцентричным (вследствие отсутствия сознания своего» Я» ), не прекращая при этом абсорбироваться в других: только знание своей собственной природы с ее ограничениями и ее ресурсами делает нас способными выйти из самих себя, чтобы сотрудничать с другими. Осознание индивидуального «Я», таким образом, является одновременно и продуктом, и условием кооперации.

Итак, мы подходим ко второму вопросу, к вопросу о выс­ших стадиях и автономии сознания. Могут ли, как полагает Болдвин, «синномические» логические правила и соответству­ющие им правила моральные обеспечить свободу разума? Если ограничиться данными определениями, то кажется, что это действительно так. «На логических стадиях социальной куль­туры, — пишет Болдвин,— индивид рано или поздно прихо­дит к определенной критике социальных формул, принимая их полностью или отбрасывая в них ту или иную деталь, соот­ветственно своим индивидуальнымм суждениям. Таким обра­зом, синдоксическое становится индивидуальным и синномическим»[13]. Но если посмотреть, каким образом Болдвин объяс­няет генезис и функционирование этого «синдоксического» социального состояния, то остается гораздо меньше уверен­ности, что процесс, к которому Болдвин обращается, действи­тельно достаточен для того, чтобы учесть противоположность, существующую между результатами кооперации и результа­тами принуждения. В самом деле, выберем какое-либо пред­писание и передадим его нескольким индивидам с помощью механизма «реакции». Даже распространившись на всю соци­альную группу и будучи возведено в абсолютный высший по отношению к индивидам закон, такое правило не могло бы со­держать никакой новой ценности на основе одного лишь фак­та своей всеобщности: во всех социальных группах существу­ют обычаи, которые приняты всеми, но которые от этого не становятся менее иррациональными или даже аморальными. Индивидуальная критика, при помощи которой Болдвин опре­деляет «синномическое» , сможет на деле трансформировать «синдоксическое» содержание правил в содержание рацио­нальное и соответствующее моральному идеалу только при единственном условии,— если за «конституционными» пра­вилами действует система «конституционных» норм. Для того, чтобы совокупность обычаев приобрела новую ценность перед лицом автономного сознания, недостаточно, чтобы эти обычаи были ратифицированы после дискуссии большинством или даже всей совокупностью индивидов: нужно еще, чтобы рати­фикация эта вытекала из подлинного согласия, основанного на законах обоюдного уважения, конституирующих разум. Конечно, говоря об индивидуальной критике, рефлексии и дискуссии, Болдвин имеет в виду сам разум. Но было бы ил­люзией считать, что функционирование имитаций и реакций, вырабатывающих «Я» и обеспечивающих равновесие между индивидом и социальной группой, достаточно для того, чтобы объяснить развитие этих рациональных норм. Единственное, что учитывают такого рода механизмы — это тот факт (впро­чем, весьма существенный), что индивид, несмотря на свой эго­центризм, начиная с первых стадий, находится под властью целой системы правил, императивных и внешних по отношению к нему. Но для того, чтобы перейти отсюда к рациональ­ному закону, внутреннему по отношению к сознанию, нужно нечто большее, чем простая ратификация правила индивиду­альным интеллектом: нужно, чтобы основанные на обоюдном уважении отношения нового типа, отношения между равными индивидами, вытеснили эгоцентризм и предложили интеллек­туальному и моральному сознанию нормы, способные усовер­шенствовать содержание самих общих законов.


[1] См., в частности: Болдвин Ж.М. Психология и социология.

[2] Болдвин Ж.М.Социальная и моральная интерпретация умствен­ного развития./ Пер. на фр. Дюпра. С. 51.

[3] Там же. С. 36.

[4] Там же. С. 299.

[5] Там же. С. 307.

[6] Там же. С. 55.

[7]Болдвин Ж.М. Социальная и моральная интерпретация умствен­ного развития. Пер. на фр. Дюпра. С. 49.

[8] Там же. С. 295.

[9] Там же. С. 317.

[10] Болдвин Ж.М. Социальная и моральная интерпретация умствен­ного развития/ Пер. на фр. Дюпра. С. 320.

[11] Там же.

[12] Syndoxique  – от греч. глагола — вместе издавать закон.

[13] Болдвин Ж.М. Генетическая теория реальности/Панкальмизм/ Пер. на фр. Филиппи. Алкан, 1918. С. 48.

§ 6. Выводы

Точно так же и в отношении морали, сотрудничество — это прежде всего источник критики и индивидуализма. Это именно она, путем взаимного сравнения интимных намерений и правил, принятых каждым, подводит индивид к умению объективно судить о действиях и предписаниях другого, не исключая и взрослого. Отсюда и упадок одностороннего ува­жения, и преобладание индивидуального суждения. Но, следовательно, сотрудничество вытесняет вместе с моральным реализмом также и эгоцентризм и завершается интериоризацией правил. На место морали чистого долга приходит новая мораль. Гетерономия уступает место сознанию добра, автоно­мия которого вытекает из принятия норм обоюдности. На смену повиновению приходит понятие справедливости и взаимной услуги, которые и становятся источником всех обязанностей, ранее навязывавшихся сознанию в качестве недоступных по­ниманию императивов. Короче говоря, в моральном плане со­трудничество приводит к трансформациям, строго параллель­ным тем трансформациям, о наличии которых в интеллекту­альной сфере мы только что говорили.

Есть ли необходимость говорить о педагогических выво­дах, которые можно было бы сделать на основании изложен­ного? Если бы педагогика надеялась быть приложением, про­сто выведенным из нашего анализа психологии ребенка, она была бы бесполезна. Полученные нами результаты говорят как против метода авторитета, так и против чисто индивидуалисти­ческих методов. Абсурдно и даже аморально (как мы уже го­ворили в связи с анализом теории Дюркгейма) стремиться внушить ребенку совершенно готовую дисциплину, тогда как социальная жизнь детей между собой достаточно развита, что­бы породить дисциплину, бесконечно более близкую к тому внутреннему подчинению, которое свойственно морали взрос­лого. С другой стороны, бессмысленно претендовать на то, чтобы трансформировать мышление ребенка извне, в то время как его потребность в активном исследовании и сотрудниче­стве достаточны для того, чтобы обеспечить нормальное ин­теллектуальное развитие. Взрослый, в этих двух планах (и мо­ральном и рациональном) должен, следовательно, быть не столько учителем, сколько человеком, сотрудничающим с ре­бенком. Но для того, чтобы обеспечить прогресс сознания и интеллекта, было бы неосторожно полагаться на биологическую «природу»: всякая моральная норма, как и всякая логика, яв­ляется продуктом сотрудничества. Создадим в школе та­кую среду, чтобы индивидуальное экспериментирование ре­бенка, с одной стороны, и коллективная жизнь, с другой, пе­рекликались друг с другом и друг друга уравновешивали.

Итак, если бы нас попросили выбрать из всей совокупности современных педагогических систем те системы, которые бо­лее всего соответствуют полученным нами психологическим результатам, мы стали бы стремиться прежде всего ориенти­роваться на то, что называют «работой группами» и на «само­управление»[1]. Метод работы по группам, выдвигаемый Девью, Сандерсоном, Кузинэ и большинством инициаторов «актив­ной школы» , состоит в том, чтобы дать ребенку возможность искать решение поставленной перед ним задачи сообща (или организованными заранее «бригадами», или просто спонтанно возникающими группами детей).

Традиционная школа, идеал которой мало-помалу начи­нает сводиться к тому, чтобы готовить скорее к экзаменам и конкурсам, чем к самой жизни, замыкает ребенка в строго ин­дивидуальной работе: слушает весь класс, но свои задания каж­дый выполняет сам по себе. Этот способ, который в значительно большей степени, чем семья, способствует усилению спонтанно­го эгоцентризма ребенка, противоречит, по нашему мнению, наи­более глубинным требованиям интеллектуального и морального развития. Именно против такого положения вещей и выступает метод работы группами. При использовании этого метода сотруд­ничество, по существу, возводится в ранг существенного факто­ра интеллектуального прогресса. Это новшество, само собой ра­зумеется, имеет ценность только в той мере, в какой ребенку предоставлена инициатива в ведении его работы. Будучи допол­нением индивидуальной «деятельности» (в противоположность пассивным повторениям, характерным для книжного метода), социальная жизнь могла бы иметь смысл в школьной жизни только при условии обновления самого образования.

Что касается самоуправления, оно хорошо известно по великолепным книгам М. Ф.У. Ферстера (указанное сочинение) и М.А. Феррьер[2], поэтому нет никакой необходимости напо­минать его принципы.

В частности, М.А. Феррьер, очень точно и с той горячей убежденностью, которая типична для всех его педагогических произведений, дает точное описание различных видов детско­го самоуправления.

При чтении его работы мы чувствуем, что рождается од­новременно и надежда на то, что анализируемые им экспери­менты когда-нибудь получат широкое распространение, и удов­летворение при обнаружении в этих свойственных детским сообществам принципах тех моментов, которые нам известны вследствие психо-социологического изучения моральной жиз­ни. Что касается Ферстера, его моральная педагогика, по на­шему мнению, слишком пронизана культом авторитета или одностороннего уважения и слишком привержена идее иску­пительной санкции. Однако педагогика — это отнюдь не про­стое приложение к психологическому знанию. Даже если от­влекаться от воспитательных целей и иметь в виду технические приемы, то только опыт, а отнюдь не дедукция, может пока­зать нам, имеют ли реальную ценность такие приемы воспита­ния, как метод работы по группам или метод самоуправления. В самом деле, одно дело — прийти к выводу, что сотрудниче­ство в игре или спонтанная социальная жизнь детей ведет к определенным результатам в области морали. И совсем дру­гое дело — декларировать, что это сотрудничество может быть распространено в качестве воспитательного приема в педаго­гике. В этом последнем вопросе компетентна только экспери­ментальная педагогика. Педагогический опыт (естественно, при условии контроля научными методами), несомненно, значи­тельно более инструктивен для психологии, чем все экспери­менты в лаборатории. И в этом отношении эксперименталь­ную педагогику можно было бы включить в комплекс психо­социологических наук. Но жанр эксперимента, включающий такого рода исследование, может быть создан только воспи­тателями или объединением учителей-практиков и ученых-пси­хологов, занимающихся школьной психологией. Поэтому не в наших возможностях вывести отсюда какие бы то ни было результаты.


[1] По этому вопросу мы позволим себе отослать читателя к нашему докладу по приемам морального воспитания, сделанному на V Между­народном конгрессе морального воспитания в Париже в 1930 г.

2 ФеррьерМ.А. Самостоятельность школьника// Сб. Педагогические новости.

[2] Феррьер М.А. Самостоятельность школьника// Сб. Педагогические новости.