Глава 4. Две морали ребенка и два типа социальных отношений
Хотим ли мы того или нет, наша дискуссия относительно детской морали ведет нас в самую глубину проблем, изучаемых современной социологией и коллективной психологией. Для сторонников Дюркгейма общество образует единственный источник нравственности. Если это так, то ни одна дисциплина не доказывает этого так ясно, как психология ребенка. Поэтому всякая социология завершается педагогикой, как могли констатировать читатели прекрасной книги Дюркгейма «О нравственном воспитании».
Попытаемся проанализировать основополагающие тезисы современной моральной социологии или психологии и сопоставим их с нашими результатами. Мы не будем затрагивать какие бы то ни было слишком общие проблемы и ограничимся лишь несколькими областями, в которых психологические теории, принятые в настоящее время, касаются непосредственно ребенка. В этом отношении, как нам кажется, следует проанализировать следующие основные моменты:
- Идеи Дюркгейма и Фоконнэ относительно ответственности, которые легли в основу работы Дюркгейма о школьной системе наказаний;
- Учение Дюркгейма об авторитете как источнике нравственной жизни ребенка;
- Теории Болдуина и особенно М. Бовэ о происхождении нравственных чувств;
- И наконец, те мысли педагогов, которые относятся к самостоятельности детского сознания.
Чтобы предупредить какую бы то ни было двусмысленность, сразу отметим, что если в ходе этих дискуссий мы и приблизимся к педагогике в собственном смысле, то только в качестве психологов. Факты воспитания также являются психосоциологическими фактами (и даже наиболее значительными из социологических фактов), и хотя сами мы не собираемся извлекать педагогических выводов из результатов наших исследований, мы не можем не поставить вопрос, действительно ли для организации нравственной жизни необходим тот метод авторитета, на котором настаивает Дюркгейм: именно в этом заключается как основной вопрос чистой психологии, так и проблема прикладной психологии. Как в области медицины вопрос о том, убивает или излечивает больного то или иное лекарство, затрагивает физиолога ничуть не меньше, чем врача, так и в сфере педагогики есть вопросы, равным образом касающиеся и экспериментатора, и практика. Что касается нас, мы будем вести здесь разговор о педагогических проблемах в качестве экспериментаторов, а не практиков.
§ 1. Тезисы Дюркгейма и Фоконнэ относительно ответственности
В своей превосходной книге «Ответственность» Поль Фоконнэ весьма оригинально и ярко развивает идеи Дюркгейма относительно ретрибутивной справедливости и уголовного права.
В конечном итоге он показывает, что первичная и, по его мнению, наиболее чистая форма ответственности — это ответственность объективная, столь многочисленные примеры которой мы видели в поведении ребенка. Следовательно, этот тезис, как никакой другой, облегчает нам критический анализ самой сущности учения Дюркгейма, в основе которого лежит идея, что общество едино и что оно по самой природе своих постоянных признаков обеспечивает наличие и инвариантность моральных ценностей.
По Фоконнэ, ответственность — это «качество тех лиц, которых следует… согласно правилу, отнести к числу пассивных субъектов санкции»[1] [2]: «быть ответственным — это быть справедливо наказуемым»[3]. Сравнительный анализ различных обществ, относительно которых мы собрали достаточную документацию, позволяет выделить своего рода закон эволюции, который управляет всей историей ответственности: ответственность, начинающаяся с более богатых и более обширных форм, чем современная нам, мало-помалу сужается, превращаясь в ту форму, которую мы наблюдаем в современных обществах. В современных нам цивилизованных обществах ответственность несут исключительно субъекты взрослые, нормальные психически и живые, тогда как в древних и нецивилизованных обществах (как средневековых, так и существовавших еще недавно) в число субъектов, несущих ответственность, включены также и дети, умалишенные и умершие, животные, и особенно сами коллективы как таковые. Анализ исходных ситуаций ответственности приводит к тому же выводу. В наших обществах необходимым условием ответственности является намерение (или некоторые другие психологические свойства — такие, как небрежность, забывчивость, и т. п.). Намерение в морали — это все. В праве необходим «состав» преступления, но преступление имеет место только тогда, когда есть намерение, неосторожность или небрежность. Поднимаясь постепенно к истокам уголовного права, мы мало-помалу приближаемся к частной объективной ответственности»[4]. Иными словами, как в примитивной морали, так и в архаическом праве субъект несет ответственность даже за невольный и случайный акт. Короче говоря, примитивная ответственность является прежде всего объективной и передающейся, тогда как наша — субъективна и строго индивидуальна.
Итак, что же такое ответственность? Чтобы разрешить эту проблему, Фоконнэ, действуя в соответствии с духом дюркгеймовской теории, не стремится объяснять явления, исходя из законов эволюции, но переносит центр тяжести на элементы инвариантные и общие для всех стадий. Это очень существенная особенность метода. Из-за этого пренебрежения первичными формами самого факта не может быть дано философского объяснения ответственности. В свою очередь, и такие эволюционные объяснения, как доктрина Вейстермарка и другие, хотя и признают эволюцию, но ошибочно сводят эти примитивные формы к моральным или интеллектуальным отклонениям, словно наши понятия образуют высшие нормы или необходимую конечную точку эволюции. И напротив, согласуя одну и ту же ценность со всеми случаями, выявляемыми сравнительным методом, можно заметить, что если санкция не имеет однозначного и вполне определенного отношения к виновнику, то по отношению к преступлению она всегда определяется совершенно четко. Иными словами, наказывают всегда именно преступление, и если санкция не применяется непосредственно к виновнику преступления, она применяется к кому угодно. Преступление как материальный акт, независимо от действующих намерений — это своего рода очаг инфекции, который надлежит ликвидировать (как его, так и все, что его окружает непосредственно или на расстоянии). «Наказание направляется на преступление, и на носителя преступления оно попадает лишь потому, что не может настичь преступления как такового».[5]
Здесь вступает в действие теория преступления, выработанная Дюркгеймом. Согласно этой теории всякое общество состоит главным образом из совокупности совместно действующих убеждений и чувств, которые надлежит охранять. Ядро такого рода убеждений — это чувство священного, источник морали и религии. Преступно все то, что оскорбляет уже сложившееся коллективное чувство, и всякое преступление является потому одновременно и святотатством. Преступление, разрывающее социальную связь, приобретает вследствие этого некое мистическое значение: оно является источником загрязнения, контаминации, и его видимые или невидимые последствия неисчислимы. Важно, следовательно, его устранить, устранить его губительные последствия и вернуться к исходному положению. Санкция, согласно этой теории, и является мистическим способом этого восстановления статус кво.
Следовательно, не имеет большего значения, к кому именно будет применена санкция. Важно только, чтобы она осуществилась и чтобы она была пропорциональна преступлению. Следовательно, имеет место «институт ответственности» . Кроме того, нетрудно понять, что выбор субъекта, несущего ответственность, осуществляется в силу механизма переноса (transfert), который подчиняется обычным законам психологических переносов. Прежде всего имеет место аффективный перенос: эмоции, вызываемые преступлением, переносятся на все, что с ним связано непосредственно или на расстоянии. Затем возникает суждение: общество решает, что такой-то индивид ответственен, и над этим суждением доминируют отношения смежности и сходства. Само собой разумеется, что сам виновный рассматривается как максимально связанный с преступлением. Но за неимением виновника должны быть наказаны все те, кто так или иначе соприкасался с преступлением. Ответственность, таким образом, идет извне, распространяясь на виновного или на его заместителей, и превращает их в козлов отпущения или инструменты социального очищения. Итак, ответственность имеет совершенно определенную функциях «обеспечить осуществление наказания, дав ему возможность сыграть свою полезную роль»1. Роль эта, в сущности, моральная: «лишь при условии наличия санкций обеспечивается само существование нравственности: санкция и, следовательно, ответственность, участвуют таким образом, в создании моральных ценностей» [6] [7].
Но тогда возникает вопрос: если такова сущность ответственности, то каким образом этот институт эволюционировал до такой степени, что при первом взгляде нам уже не видны его первоначальные формы? Каким образом произошло это ограничение ответственности, благодаря которому она стала направляться лишь на взрослого и нормального и при установлении наличия у него умысла? Почему ответственность таким образом индивидуализировалась и «одухотворилась»?
Согласно Фоконнэ, современная форма ответственности, отнюдь не являясь необходимым конечным пунктом внутренней трансформации ответственности, вытекает из постепенного ослабления первичных ценностей, вызванного действием антагонистических факторов. Общая причина этой эволюции, следовательно, является внешней по отношению к самой ответственности: это сострадание и гуманность. Как бы то ни было, общество возмущено преступлением, в момент санкции рождаются самые антагонистические чувства. Поэтому, как говорит Неринг, история наказания — это история постоянного прощения. Именно поэтому мы и наблюдаем в ответственности тенденцию к бесконечному сужению (ограничению). На заре своего развития для общества было безразлично, кого наказать, и индивид являлся лишь простым средством осуществления наказания. В нашем же обществе, напротив, наказывают как бы неохотно, предоставляя виновнику все возможности защититься и избежать наказания.
Отсюда Фоконнэ выводит два существенных следствия. Прежде всего, «можно сказать, что ответственность индивидуализируется в ходе своей эволюции. Коллективная и передающаяся в примитивных обществах, она становится в принципе строго персональной в обществах цивилизованных»1. И лишь в сфере теологии, то есть в наиболее консервативной сфере наших институтов, воспоминание о коллективной ответственности увековечивается в идее первородного греха: это вина Адама, наложившая на все человечество клеймо, требующая искупления. В праве и морали такого рода понятия показались бы возмутительными. Но наша чисто индивидуальная ответственность, согласно Фоконнэ, является всего лишь вырождением подлинной ответственности. «Обычно указывают,— пишет Фоконнэ,—что ответственность индивидуальна по природе и становится передаваемой случайно. История ответственности интерпретируется как прогресс: подлинная, строго персональная ответственность формируется в ходе эволюции. Мы же склоняемся к тому, чтобы представить факты в совершенно ином свете. Способность ответственности расширяться и “заражать” представляется нам основным ее признаком. Индивидуализация же ответственности вытекает, напротив, из ее ограничения, истощения. Силы, которые индивидуализируют ответственность, антагонистичны самой ее природе и отнюдь не усовершенствуют и не улучшают ее. Строго персональная ответственность — это последняя положительная ценность ответственности, которая стремится к нулю. С этой точки зрения эволюция ответственности предстает как регресс. То, что принимают за совершенную (идеальную) ответственность — это ответственность истощенная, находящаяся на грани своего исчезновения» [8] [9].
Отсюда второй аспект эволюции ответственности: одухотворение. Примитивная, первичная ответственность прежде всего объективна. Преступление — это «прежде всего событие материальное. И отношение между преступлением и ответственностью — это почти всегда отношение прежде всего материальное» [10]. Для наших современников, напротив, «ответственность возникает в сознании несущего ответственность в связи с духовным фактом, в силу психологической связи между этим сознанием и этим фактом. Признаки эти, решительно во всем, противостоят объективности, сущность которого была определена выше» [11].
Причина такого явления «одухотворения» , согласно Фоконнэ, заключается в том, что общество, будучи сначала явлением внешним по отношению к сознанию, «становится все более и более имманентным индивиду. Все большая часть самого этого сознания социализируется. Все, что имеет отношение к социальной жизни, постепенно присоединяется к явлениям органическо-психического происхождения, видоизменяя их. Одухотворение моральных или религиозных понятий выражает это реальное «проникновение социального в индивидуальное». Короче говоря, если в современном обществе ответственность учитывает лишь умысел, то происходит это в силу того же самого процесса, благодаря которому совершается индивидуализация этой ответственности. «Социальная жизнь, по мере того, как она индивидуализируется, становится в большей степени явлением внутреннего порядка» [12] [13]. Наше моральное сознание — это, таким образом, не что иное, как интериоризированный субстрат сознания коллективного. Но мы нисколько от этого не выигрываем. «Одухотворение ответственности, как и ее индивидуализация,— это огромное обеднение, постоянная утрата. Субъективная ответственность, отнюдь не являющаяся, как часто полагают, ответственностью по преимуществу, представляет атрофированную форму ответственности» [14].
Но не следует слишком абсолютизировать: в наших обществах еще остаются следы коллективной и объективной ответственности. В частности, Фоконнэ полагает, что примеры этого можно найти в текущей итальянской криминалистике. Первичная форма, таким образом, не полностью уничтожена формулой современной: «Одна еще живет на том общем стволе, от которого другая мало-помалу отмирает» [15]. Таким образом, если принять эту теорию, то в сфере педагогики совершенно естественно сделать вместе с Дюркгеймом вывод о необходимости систематической школьной системы наказаний, как единственном средстве, способном оживить в сознании постоянный источник всякой ответственности.
Пожалуй, нет другой теории, которая бы так ясно, как теория Дюркгейма и Фоконнэ, могла осветить проблемы, которые поднимает тезис Дюркгейма о моральном единстве общества. Фоконнэ совершил в самом деле большое дело. Он попытался объяснить непрерывностью условий коллективного сознания явление ответственности, постепенную эволюцию которого в ходе истории он показывает лучше, чем кто бы то ни было.
Поэтому ни тонкий анализ, ни весьма разумную классификацию накопленных Фоконнэ фактов мы не собираемся здесь оспаривать. Родственность явлений объективной ответственности, наблюдаемой у ребенка, и явлений, характерных для первичного социального принуждения, блестяще подтверждает гипотезу, согласно которой социальные отношения вначале являющиеся внешними по отношению к сознанию индивида, неизбежно приводят к определенному моральному реализму. Под сомнение, как нам кажется, следует поставить не это, но общую интерпретацию ответственности, которую дают нам Дюркгейм и Фоконнэ, интерпретацию роли санкции и отношений, существующих между моральными фактами и рассматриваемым как инвариантное целое обществом.
Важным уроком сравнительной социологии является, следовательно, вывод о существовании по крайней мере двух типов ответственности (ответственности объективной и передающейся, с одной стороны, и субъективной и индивидуальной, с другой), из которых вторая в ходе социальной эволюции идет к постепенному преобладанию над первой. После того, как это установлено, с равным успехом могли бы быть приняты два решения: можно определять ответственность через ее направление, ее «величину вектора» (vecteur — фр. вектор), и можно определять ее через структурные константные элементы.
Фоконнэ, исходя из методологических постулатов Дюркгейма, выбрал второе решение. Он нам сразу же сообщает, что в истории ответственности его интересуют скорее инвариантности, чем трансформации. И он считает такой выбор совершенно необходимым ввиду наличия глубокого единства социальных фактов. «Сколь бы различны ни были цивилизации,— пишет он,— есть нечто, что составляет сущность любой цивилизации» 4 Однако встает вопрос, до какого момента такой метод можно считать достаточным. Что сказали бы о психологе, который для объяснения понятий причины и числа поставил бы магически-мистические формы каузальности и целого числа в ту же плоскость, в которой существует каузальность Эйнштейна или «сложного числа»? Если мы ограничиваемся исследованием элементов, общих всем стадиям, и совершенно не принимаем в расчет «величину вектора» или направление, нам не удастся выделить ничего, кроме статического субстрата, лишенного устойчивости (каковы, например, элементы, общие для всех стадий казуальности?), или же (и мы полагаем, что так именно обстоит дело с теорией Фоконнэ) придется переносить все внимание на первичные формы. Конечно, необходимо знать и элементарные формы реальностей, которые предстоит анализировать, но их последующая эволюция в условиях генезиса по крайней мере важна в такой же степени. Скорее всего, самым правильным будет стремиться к тому, чтобы одновременно и определить направление последовательных стадий, и выделить инварианты, общие всем стадиям. Но инвариантом является не тот или иной характер структуры (иначе мы могли бы всегда примитивную, первичную форму рассматривать как «истинную»). Инвариант — это только функция. Что же касается структуры, она бесконечно варьирует,— в той мере, в какой эти изменения считаются с функцией,— и законы эволюции, такие изменения направляющие, дают нам больше знаний, чем особенности, свойственные отдельным стадиям.
Но не к законам эволюции ответственности и не к функции, общей для различных стадий, обращается Фоконнэ. Не к законам эволюции, и он ясно говорит, почему. И тем более не к функции, общей независимо от структуры явления, поскольку наша ответственность не является уже больше ни передающейся, ни объективной, тогда как Фоконнэ считает эти свойства конститутивными элементами «истинной» ответственности.
Данные моральной психологии ребенка подсказывают нам интерпретацию фактов ответственности, которая, в полной мере считаясь со столь ценными результатами, полученными Фоконнэ, одновременно удовлетворяет этому двойному требованию: функциональной инвариантности, или функциональной непрерывности (continuité), с одной стороны, и направление в эволюции структур, с другой. В самом деле, мы признали наличие у ребенка двух моралей: морали принуждения и морали сотрудничества, кооперации. Мораль принуждения — это мораль чистого долга и гетерономии: ребенок принимает от взрослого некоторое число предписаний, которым следует подчиняться, каковы бы ни были обстоятельства. Добро, согласно этой морали,— это то, что соответствует, а зло — то, что не соответствует этим предписаниям; намерение если и играет, то лишь самую незначительную роль в этой концепции, и ответственность является объективной. Но где-то в стороне от этой морали, а затем в противовес ей, постепенно развивается мораль сотрудничества, основной принцип которой — солидарность, и которая переносит все внимание на самостоятельность сознания, преднамеренность и, следовательно, субъективную ответственность. Заметим, таким образом, что если мораль взаимного уважения с точки зрения ценностей противостоит морали одностороннего уважения, то с точки зрения самой каузальности эволюция она из нее вытекает: в той мере, в какой ребенок взрослеет, его отношения со взрослым стремятся к равенству. Одностороннее уважение, свойственное принуждению, не является формой равновесия, и то равновесие, к которому оно стремится — это не что иное, как взаимное уважение. В отношении ребенка мы можем утверждать только то, что именно силы, антагонистические по отношению к ответственности в целом, и ведут к преобладанию субъективной ответственности над ответственностью объективной, и развитые формы приходят на смену формам примитивным, хотя структура первых качественно отлична от структуры вторых.
Почему, прибегая, естественно, к крайней схематизации, того же самого нельзя сказать и в отношении общества? Нет нужды обращаться к метафоре, чтобы установить родственность между повиновением индивида императивам, предписанным коллективом, и послушанием ребенка взрослому вообще. И в том, и в другом случае человеческое существо подчиняется предписаниям, потому что уважает своих старших. Общество — это не что иное, как ряд (или чаще — перекрещивающиеся ряды) поколений, и каждое предыдущее осуществляет давление на последующее. О. Конт совершенно справедливо отмечал, что воздействие одних поколений на другие представляет собой самое значительное из явлений социологии. Когда мы думаем о геронтократии[16] в примитивных обществах, о постепенном сужении семьи в ходе социальной революции и о совокупности социальных явлений, характеризующих современные цивилизации, нельзя не видеть в истории обществ своего рода постепенной эмансипации индивидов, то есть фактического уравнивания поколений по отношению друг к другу. Как это хорошо показал нам Дюркгейм, переход от обязательного конформизма «сегментарных» обществ к «органической» солидарности обществ дифференцированных невозможно было бы объяснить, не обращаясь к такому существенному психологическому фактору, как уменьшение надзора, осуществляемого группой над индивидами: чем более «плотно» общество, тем скорее юноша ускользает из-под непосредственного принуждения своих близких, чтобы испытать и сравнить между собой множество влияний, завоевывая таким образом свою духовную независимость. Чем сложнее общество, тем более автономна личность и тем большее значение приобретают отношения сотрудничества между независимыми личностями. Итак, если сотрудничество столь естественно приходит на смену принуждению и, следовательно, мораль взаимного уважения на смену морали авторитета, мы не видим оснований рассматривать, подобно Фоконнэ, субъективную ответственность как вырождение ответственности «первичной и примитивной» . Тогда следовало бы говорить и о том, что рациональное мышление является вырождением мышления донаучного или «дологического» и что независимая мораль представляет собой деградацию низших религий. Нам кажется, что, напротив, если закономерно видеть в воспитательных явлениях ядро явлений социальных, то субъективная ответственность представляет собой нормальное завершение ответственности объективной, именно в той мере, в какой, опираясь на социальную дифференциацию и индивидуализм, сотрудничество вытесняет конформистское принуждение. Объективная и передающаяся ответственность смягчается, следовательно, не только потому, что сочувствие и гуманизм противодействуют наказанию. Это происходит главным образом потому, что в морали самостоятельности теряет всякий смысл понятие непреднамеренного преступления и даже искупительной санкции. Понятие вины и санкции эволюционируют одновременно с эволюцией понятий долга, дистрибутивной справедливости, добра и зла. Два типа ответственности, выделенные Фоконнэ, кажутся нам, таким образом, связанными с двумя общими позициями, с двумя моралями, к которым мы привыкли. И преемственность этих двух моралей не носит случайного характера: эволюция, которая ведет от одного из этих типов к другому, неразрывно связана с совокупностью психосоциологических трансформаций, характеризующих переход от теократического конформизма так называемых «примитивных» обществ к эгалитарной[17]солидарности. Гетерономия, свойственная принуждению, порождает объективную ответственность, тогда как автономия, свойственная взаимному уважению и сотрудничеству, порождает ответственность субъективную. В самом деле, мораль сотрудничества, кооперация, которая существует в зародыше во всех обществах, в конформистских обществах подавляется принуждением. Социальная же дифференциация и «органическая» солидарность, свойственные цивилизованным обществам, раскрывают широкие возможности для ее развития, что, таким образом, объясняет трансформацию ответственности.
Проанализируем более внимательно аргументы Фоконнэ. Это даст нам возможность сделать выбор между двумя интерпретациями. Весьма тонко отмечая различия между примитивными и современными концепциями, Фоконнэ стремится смягчить эту противоположность, находя в наших обществах следы объективной ответственности и даже весьма плодотворные рецидивы архаических понятий. Так, например, по поводу итальянской школы, для которой преступником считается и не отвечающий за свои поступки дегенерат (и при этом само общество несет ответственность за его состояние), Фоконнэ заявляет: «Ответственность может обновляться и поддерживаться только тогда, когда она вновь обретает себя в первоначалах своего источника»[18]. Ответственность коллектива за пьяного правонарушителя Фоконнэ сравнивает с ответственностью клана в случае индивидуального нарушения табу. Но мы опасаемся, что здесь может возникнуть двусмысленность. Примитивные общества рассматривают ответственность как коллективную с тем, чтобы, если можно так сказать, расширить сферу применения наказания — чтобы усилить наказание и значительно увеличить мистическую эффективность искупления. Что же касается современных людей, если они объявляют коллектив ответственным за преступление одного из его членов, это делается, напротив, с тем, чтобы уменьшить ответственность этого члена коллектива и чтобы ослабить санкцию. В той мере, в какой удается представить алкоголика жертвой общества, с его поступков снимается какая бы то ни было преднамеренность и вина. Конечно, у нас еще можно найти следы коллективной ответственности. Когда во время войны весь народ делается виновным за ошибки своих руководителей, или когда в религии все человечество обречено на проклятье за грехи своих прародителей, то здесь, конечно, речь идет о коллективной ответственности. Но такие суждения не являются общепринятыми для нормального коллективного сознания. И здесь имеет место скорее явление осадка, выпадения или же регресса, чем «обновления» ответственности, как полагает Фоконнэ.
Другой аргумент, к которому обращается Фоконнэ — это то обстоятельство, что в уголовном праве для того, чтобы можно было говорить о преступлении, нужен «состав» преступления. Однако здесь мы имеем скорее обстоятельство практического характера, а не такой идеальный принцип, с которым может отождествить себя коллективное сознание. Если бы судьи могли проникать в тайны души и безошибочно раскрывать намерения с такой же или даже большей уверенностью, с какой они владеют сейчас доказательством в вопросах материальных фактов, тогда, несомненно, виновного карали бы за сам умысел. Следовательно, не в силу положительных принципов объективной ответственности, а за неимением безошибочности юстиция ограничивает свою компетенцию материальными актами, и даже в этой узкой сфере она встречает достаточное количество трудностей.
Короче говоря, современная ответственность имеет тенденцию к превращению в ответственность полностью индивидуальную и полностью субъективную. Однако следует идти еще дальше. Между примитивными и некоторыми современными понятиями ответственности разница не только в степени, но и в самой своей природе. В случае примитивных понятий ответственности идея санкции — это понятие преимущественно моральное. И поскольку примитивные понятия являются совершенно реалистическими из-за недифференцированности психического и физического, то понятие санкции имеет смысл столь же и мистический: преступление является очагом инфекции одновременно и физической, и моральной, а санкция имеет одновременно и материальные, и духовные результаты. За исключением некоторых теологических идей, понятия эти стали нам совершенно чужды. Но еще остается весьма распространенной идеей, что каждый плохой поступок заслуживает своего наказания, а хороший — вознаграждения. Это понятие легко смыкается с субъективной ответственностью, являясь продуктом примитивных, объектных и квазиматериалистических понятий ответственности (что мы охотно признаем). Однако можно констатировать, что значительное число наших современников свободно от самого этого понятия: мы находим немало людей, которые не только стремятся искать добро само по себе, но даже расценивают всякую санкцию как аморальную. Если отождествлять вместе с Фоконнэ ответственность и санкцию, то можно говорить об «истощении» ответственности, ссылаясь именно на эти избранные умы. Но сущность этих взглядов именно в том, чтобы отчленить ответственность от санкции и изгнать санкцию столь же решительно, насколько, напротив, культивируется идея ответственности.
В отношении санкции, естественно, следует различать точку зрения юридическую и точку зрения моральную. В праве в строгом смысле слова санкция, быть может, необходима как средство защиты общества, хотя современные теоретики уголовного права тоже стремятся к тому, чтобы идеи перевоспитания и социального приспособления преобладали над идеями искупления. Что же касается моральной точки зрения, то в плане морали санкция всегда предстает скорее как двусмысленное понятие, о котором, самое меньшее, мы можем сказать, что оно делает невозможной автономию сознания. Мы знаем, с каким энтузиазмом встал на защиту этого тезиса Ж.М. Гийо. Но если его еще можно было упрекнуть в недостаточной глубине, то этого упрека нельзя было бы направить в адрес теории нравственности Ф. Ро, который является, пожалуй, наиболее солидным критиком кантианской морали, остановившийся в этом вопросе (как и во многих других) на полпути к подлинной самостоятельности.
Короче говоря, не существует связи и близости между внутренней ответственностью, идущей в ногу с автономией сознания и вытекающей из отношений сотрудничества, и формой ответственности, связанной с идеей искупительной санкции и, следовательно, принуждением и гетерономией: новый тип моральной позиции приходит на смену позиции отжившей, и фактическая преемственность не должна заслонять различия природы этих двух типов ответственности.
В заключение (и именно здесь мы хотим подвести к выводу, который будет нам необходим в дальнейшем) следует отметить, что социальное принуждение и сотрудничество не завершается такими моральными результатами, которые могли бы быть сравнимы между собой. Оказываемое на индивида социальное принуждение (под которым мы понимаем всякое социальное отношение, в которое вмешивается элемент авторитета и которое не вытекает, подобно сотрудничеству, из чистого обмена между самостоятельными индивидуумами) дает результаты, аналогичные тем, к которым приводит принуждение взрослых, оказываемое на сознание ребенка. Оба явления фактически составляют единое целое, и взрослый, над которым доминирует одностороннее уважение по отношению к «старшим» и традиции, ведет себя подобно ребенку. Можно даже утверждать, что реализм примитивных понятий преступления и санкции является в некоторых отношениях инфантильной реакцией. Для первобытного человека моральный универсум и универсум физический составляют единое целое: правило является одновременно и законом универсума, и принципом поведения. Вот почему, сточки зрения первобытного человека, преступление угрожает равновесию самого универсума, и должно быть мистически аннулировано соответствующим искуплением. Но именно эта идея закона, являющегося одновременно и фактическим, и моральным, как раз и находится в центре детских представлений о мире: под влиянием принуждения взрослых ребенок может рассматривать физические законы мира только как своего рода повиновение вещей правилам. И разве были бы способны идеи санкции и искупления на такое распространение во взрослом обществе, если бы взрослые не были сначала детьми и если бы ребенок с первых шагов своего умственного развития не испытывал уважения к решениям взрослого, который его упрекает и наказывает? И напротив, под воздействием социальной дифференциации и кооперации индивид все больше и больше освобождается от культа прошлого и обязательного конформизма, обычно сопровождающего этот культ прошлого. Только когда он становится действительно взрослым, и черты детского мышления, которые преобладали в конформистском сознании, уступают место свойствам, являющимся следствием сотрудничества, на место гетерономии приходит, таким образом, автономия сознания, откуда и те трансформации, которые изучил Фоконнэ в сфере ответственности, и те критические замечания, которые индивид направляет в адрес самой идеи искупительной санкции.
Совершенно внутренняя ответственность сознания, заставляющая индивида ставить себе в упрек свои отклонения от идеала, приходит, таким образом, на смену ответственности, вытекающей из реакции группы.
Конечно, эта внутренняя ответственность остается явлением социальным: без кооперации индивидуумов индивидуальное сознание игнорировало бы и добро, и чувство вины. Но это явление совершенно другого порядка, чем факты принуждения, хотя выступает оно как форма равновесия, к которому стремится вся эволюция ответственности.
[1] Фоконнэ П. Ответственность: социологический очерк. Париж- Алкан, 1920.
[2] Там же. С. 11.
[3] Там же. С. 7.
[4] Фоконнэ П. Цит. соч. С. 105.
[5] Фоконнэ П. Цит. соч. С. 234.
[6] Фоконнэ П. Цит. соч. С. 297.
[7] Там же. С. 300.
[8] Фоконнэ П. Цит. соч. С. 330.
[9] Там же. С. 343-344.
[10] Там же. С. 345.
[11] Там же. С. 345-346.
[12] Фоконнэ П. Цит. соч. С. 367.
[13] Там же. С. 351.
[14] Там же. С. 350.
[15] Там же. С. 377.
[16] Геронтократия — власть стариков, старейшин, старших — от греч. старик, старейшина.
[17] Солидарности, основанной на равенстве.
[18] Фоконнэ П. Цит. соч. С. 344.
§ 2. Доктрина морального авторитета по Дюркгейму. Введение
Введение
Моральная доктрина Дюркгейма поднимает, несомненно, самый серьезный вопрос, какой только мы можем встретить в нашей интерпретации фактов детской психологии. Там, где мы видим борьбу между двумя моралями и между двумя типами социальных отношений, Дюркгейм утверждает единство всех моральных и всех социальных фактов. Конечно, Дюркгейм лучше, чем кто бы то ни было, понял глубокие социологические причины конфликта между автономной моралью и моралью трансцендентной. Но мы полагаем, что моральная автономия подготовлена солидарностью детей между собой, а мораль трансцендентная вытекает из принуждения взрослыми ребенка. Тогда как Дюркгейм считает, что всякая мораль навязана индивиду группой, а ребенку взрослым. Следовательно, с педагогической точки зрения там, где мы отстаивали в «активной школе» самоуправление и автономию ребенка (единственный процесс воспитания, ведущий к выработке рациональной морали), Дюркгейм защищает педагогику, представляющую образец традиционного воспитания, и стоит за методы по существу глубоко авторитарные, несмотря на все те смягчения, к которым он прибегает, чтобы подойти к выводу о внутренней свободе сознания.
Прежде чем перейти к работе «Моральное воспитание», остановимся вкратце на моральной социологии Дюркгейма. В самом деле, идеи Дюркгейма относительно ребенка можно понять только в связи со всей его социологией. И поскольку эти его взгляды близки к общепринятым представлениям и обычной педагогике, важно их проанализировать особенно тщательно, если мы хотим защитить обоснованность наших тезисов.
В своей книге «Разделение общественного труда» , которая, несомненно, наименее догматична из всех его работ, Дюркгейм более осторожно, чем впоследствии, подходит к рассматриваемой им идее единства социальных фактов и, следовательно, тождественности между собой актов моральных. В этой работе Дюркгейм признает, что имеется два основных типа общества: с одной стороны, существуют общества конформистские, солидарность которых сегментарна или механистична, с другой стороны — общества дифференцированные, с разделением общественного труда и с органической солидарностью. Первым неизвестна ни внутренняя свобода, ни индивидуальность, вторые же, напротив, способствуют развитию индивидуального достоинства. Итак, социальная дифференциация — это явление, возникшее сравнительно недавно, еще только наметившееся, и оно опрокидывает наши социальные привычки и наши моральные правила. Вызывая разрыв традиционного конформизма, дифференциация наносит удар по теологическим символам, связанным с конформизмом, а поскольку мораль в обществах первого типа зависит от религии и от ее внешних форм, то перед нами, говорит Дюркгейм, в настоящее время в первую очередь встает задача создания морали. Наше равновесие находится под угрозой: нам нужен внутренний эквивалент той внешней солидарности, которая была свойственна конформизму. То, что мы теряем в материальном принуждении традиционных институтов, нам следует компенсировать во внутренней морали, в личной заботе о солидарности.
Следовательно, из этих принципов Дюркгейма вытекает, что социальное давление предстает в двух различных проявлениях: принуждение в собственном смысле этого слова в конформистских обществах, и внутренний долг, имеющий место при кооперации и сотрудничестве.
Во всяком случае, отсюда ясно, что моральные чувства должны представать в формах почти противоположных в зависимости от того, связаны ли эти моральные чувства с гетерономией обязательного конформизма или с автономией, свойственной личности в дифференцированных и органических обществах. Однако в последующих работах Дюркгейма, напротив, проявилась тенденция сводить принуждение и кооперацию к единству, и особенно тенденция давать при анализе различных аспектов нравственности совершенно недифференцированное объяснение.
Что же касается самого определения принуждения, оно у Дюркгейма настолько гибко, что его можно приложить решительно ко всем социальным явлениям. И внутренняя связь индивидуума с человеческими и универсальными идеалами, и подчинение индивидуума коллективному мнению и коллективному контролю — все это определяется Дюркгеймом как принуждение. То обстоятельство, что социальные явления «внешние» по отношению к сознанию, приводит к тем же обобщениям.
Логические или моральные принципы являются, действительно, внешними по отношению к индивидууму — в том смысле, что индивидуальное сознание само по себе совершенно не могло бы их выработать. Вербальные знаки, мистические символы и экономические ценности не могли бы быть выработаны одним индивидуальным сознанием (в том смысле, что индивидуум не в силах изменить их по своему усмотрению). Короче говоря, согласно теории Дюркгейма, общество едино и различие между кооперацией и обязательным конформизмом — это скорее вопрос степени, чем качества.
Тот же самый вывод вытекает и в отношении морали. Мораль, согласно Дюркгейму, есть производная религии. Акты, выполнение которых обязательно, санкционировались именно в той мере, в какой они вытекали из понятия «священного». И, подобно тому, как «священное» — это то, что вызывает одновременно и благоговейный страх, и чувство привязанности, так и моральные понятия предстают в двух аспектах, не сводимых друг к другу, но и неразделимых: обязанность и долг, с одной стороны, чувство добра и идеала, с другой.
И, подобно тому, как священное порождает ритуальные запреты и положительные предписания, так и мораль запрещает и обязывает, не давая при этом никаких объяснений. Категорический императив является, таким образом, непосредственной эманацией социального принуждения: объект морали и источник уважения — это не что иное, как само общество, отличное от индивидуумов и стоящее над ними.
В отношении самого принципа доктрины Дюркгейма (то есть относительно объяснения морали социальной жизнью и интерпретации ее трансформаций в зависимости от изменений в структуре общества) мы, принимая во внимание результаты нашего обследования, естественно, можем только соглашаться с социологами. Мы констатировали, что чисто индивидуальные элементы морали сводятся или к чувству уважения, испытываемому маленьким по отношению к большому (что объясняет генезис обязанности сознания и долга), или к чувству симпатии, испытываемому ребенком по отношению к своим ближним (что делает возможным сотрудничество). Таким образом, инстинктивные тенденции (вместе с тенденциями более или менее непосредственно с ними связанными) образуют лишь необходимое, но отнюдь не достаточное условие формирования морали. Формирование морали предполагает наличие таких правил, которые выходят за пределы индивида, а эти правила могут быть выработаны только в контакте с другим индивидом. Таким образом, основные понятия детской морали делятся на понятия, внушенные взрослым, и на понятия, порожденные сотрудничеством самих детей. И в том и в другом случае (то есть независимо от того, гетерономны или автономны моральные суждения ребенка, приняты они под определенным давлением или выработаны свободно) эта мораль социальна, и в этом Дюркгейм несомненно прав.
Только этим еще не все сказано. Встает вопрос, не такова ли природа постулированного Дюркгеймом единства социальных фактов, что отнимает у морали нечто, составляющее ее наиболее глубокое и специфическое свойство: ее нормативную автономию. Опасность социологического объяснения (и Дюркгейм первый это заметил) состоит в том, что мораль примешивается к общепринятым убеждениям, мнениям, взятым за истинные, или к коллективному консерватизму — короче говоря, ко всему тому, что наиболее крупные из реформаторов морали уже столько раз критиковали от имени сознания. Решение, предлагаемое Дюркгеймом по этому основному вопросу, не может нас удовлетворить. Да простят нам, что мы настаиваем здесь на этой проблеме, уже столько раз обсуждавшейся. Но несмотря на видимую очевидность, она столь важна для психологии ребенка (и это доказывает сама педагогика Дюркгейма), что нам необходимо, не боясь впасть в банальность, вернуться к ней, чтобы устранить возможность какой бы то ни было двусмысленности.
Позиция Дюркгейма в этом основном вопросе представляется нам не совсем твердой. В некоторых местах своих работ Дюркгейм приписывает моральную ценность преобладающим мнениям — вследствие самого того факта, что они являются преобладающими: «Близость и родство привычки и моральной практики такова, что всякая коллективная привычка несет в себе почти неизбежно некоторое моральное свойство. Когда тот или иной образ действий становится для группы привычным, все то, что от него отклоняется, начинает вызывать неодобрение, весьма близкое к тому осуждению, которое вызывают моральные проступки в собственном смысле слова. Моральные проступки играют определенную роль в том особом уважении, объектом которого являются моральные навыки. Пусть даже не все коллективные привычки являются моральными, но все моральные навыки являются коллективными привычками. Следовательно, всякий, кто не подчиняется тому, что стало привычкой, рискует также оказаться не подчинившимся нравственности»[1].
Однако в других местах Дюркгейм говорит противоположное тому, что мы только что процитировали. И нам кажется, что идеал самого Дюркгейма выражает скорее тот отрывок, который мы сейчас приведем, чем те места его работ, в которых он защищает «коллективную привычку»: «Отбросим ту концепцию, которая подчиняет сознание господствующему моральному мнению. Это совсем не так, поскольку общество, стремиться к которому предписывает нам мораль,— это не такое общество, каким оно представляется себе самому, но такое, какое оно есть или стремится быть в действительности. Итак, сознание, которое общество черпает из самого себя, в мнениях и через мнения, может быть неадекватно реальности, с которой мы имеем дело. Может случиться, что мнение содержит в себе массу пережитков, отстает от актуального состояния общества» [2] [3].
И особенно четко эта мысль Дюркгейма выявилась в его выступлении перед французским обществом философии, когда, вслед за выступлением Пароди, он без колебания провозгласил, что его мораль сводится к тому, чтобы встать на сторону «великих сознаний» против господствующего мнения, когда между ними возникает конфликт: можно принять, например, что афинское общественное мнение осудило Сократа, но прав был Сократ, а не общественное мнение, потому что «Сократ выражал более верно, чем его судьи, мораль, которая соответствовала современному ему обществу»[4].
Ясно, что между этими двумя решениями должен быть сделан выбор. Но это как раз то, чего Дюркгейм не мог допустить, поскольку выбор этот одновременно является основополагающим и для решения проблемы принуждения и кооперации. В самом деле, или общество и все социальные процессы (включая кооперацию) ассимилируются только с принуждением, но тогда добро будет фатально сводиться к господствующему мнению и традиционному обычаю; или же следует различать общество фактическое и общество идеальное, то есть «мнение» и общество, каким оно «стремится стать в действительности» , но тогда мы неизбежно будем приведены к необходимости различать (даже если Дюркгейм этого не хочет) принуждение и кооперацию — таким образом, что моральные ценности располагаются над государственными убеждениями. Поставим, в самом деле, перед собой вопрос, каким образом можно провести различие между обществом, существующим фактически, и таким обществом, каким оно стремится стать. В условиях режима обязательного конформизма (то есть при более или менее чистом социальном принуждении) такое различие немыслимо. Индивиду дана совокупность убеждений и навыков, и мораль сводится к тому, чтобы сохранить их в неизменном виде. Могут, конечно, произойти невольные изменения в установленном обычае, и может даже возникнуть заметное отклонение нового обычая от традиционного. Но все равно идеал лежит позади, а не впереди. В самом деле, принуждение предписывает уже сложившуюся систему правил и мнений — систему, которую надо принимать, поскольку какая бы то ни было дискуссия или личная интерпретация несовместима с конформизмом. И напротив, в обществах дифференцированных (таких, как наши) вполне допустимы новые отношения между индивидами (все зародыши этого, впрочем, мы находим уже в примитивных обществах, в частности, в отношении технической работы). В недрах множества перекрещивающихся группировок, составляющих наше общество, индивиды приходят к соглашению не столько на основе комплекса долга или ритуалов, которые надлежит сохранить, сколько на основе «метода» или комплекса методов, которые должны быть приняты. То, что утверждает один, проверяется другими; то, что делает один, испытывается и контролируется другими. Сущность экспериментальных поведений (в зависимости от того, являются ли они научными, техническими или моральными) состоит, таким образом, не в обычной, повседневной вере, а в правилах взаимного контроля. Каждый волен вносить новшества, но только в той мере, в какой ему удается заставить другого себя понять и, в свою очередь, самому понять другого. И лишь это сотрудничество (которое, следует признать, отнюдь еще не преобладает во всех областях над социальным принуждением, хотя и составляет идеал демократических обществ) дает возможность проводить различие между правом и фактом. Говоря о «методе», мы утверждаем наличие временно установленных истин, подчеркивая тем самым, что нечто еще остается необнаруженным и прогресс подчиняется соблюдению определенных норм.
Основные черты идеала, таким образом, сохраняются. Сущность же социального принуждения и внешнего авторитета, напротив, приводит к отождествлению идеала и факта, поскольку идеал воспринимается уже полностью осуществленным.
Если Дюркгейм различает процессы принуждения и сотрудничества только по степени, то причина этого в том, что второй связан с первым незаметным рядом промежуточных членов. Как он хорошо показал в своей первой работе, разделение труда, индивидуализм и кооперация одерживают верх над обязательным конформизмом в той мере, в какой возрастают объем и плотность общества. Можно, следовательно, выдвинуть гипотезу, что принуждение, оказываемое на индивидуума со стороны всего социального комплекса, существует во всех обществах, но в наших обществах оно принимает форму кооперативной солидарности, тогда как в обществах примитивных оно ограничено обязательным конформизмом. Однако эта фактическая преемственность (continuité), которую мы вовсе не отрицаем, отнюдь не исключает качественной противоположности в результатах. Можно считать, что кооперация составляет идеальную форму равновесия, к которому стремится общество при разрыве обязательного конформизма: в той мере, в какой мы приближаемся к этой границе, свойства социальной жизни начинают качественно отличаться от свойств примитивных, сколь бы непрерывным ни было движение между конформизмом и кооперацией.
Взглянем на вещи как психологи, чтобы лучше увидеть их связь с двумя видами морали ребенка. Дюркгейм, за редкими исключениями, имеет в виду только общество, образованное самими взрослыми. Когда читаешь его работы, кажется, что все происходит так, словно группа, представляющая собой целостный синтез, оказывает давление на всех индивидуумов, независимо от их возраста. Однако попробуем представить себе общество, члены которого были бы ровесниками и, следовательно, жили, не зная ни принуждения предшествующих поколений, ни задачи воспитания поколений последующих. Какое бы количество веков ни вставало за плечами индивидуумов и сколь бы коллективной ни представляли мы их психологию, можно держать пари на тысячу против одного, что никогда бы у них не возникло той социологии, к которой нас приучили так называемые «примитивные» общества. Такого рода индивиды открыли бы мало-помалу язык, логику, науку, мораль, метафизику, но, учитывая пробы, ошибки и временные коллективные отклонения, мы не видим, как они могли бы принять социальное принуждение со столь четко оформившимися результатами. Подобное мы наблюдаем в обществах обязательного конформизма. В самом деле, для нас совершенно очевидно, что элементарные социальные явления были бы в корне отличны от тех явлений, которые имеют место в действительности, если бы общества были сформированы из ровесников и не вступал в действие фактор давления поколений друг на друга. Без одностороннего уважения маленького к большому, ребенка к своим родителям (уважения, которое тем прочнее в жизни индивида, чем элементарнее общество, того уважения к возрасту и старшим, которое имеет место в низших обществах) мы не видим, каким бы образом могла сформироваться мораль и логика того типа, который свойственен социальному принуждению и конформизму. Что касается морали, то нет ничего невероятного в том, что факты принуждения и ритуального запрета, морального реализма и объективной ответственности не могли бы существовать без уважения ребенка по отношению к взрослому. Но можно пойти дальше и предположить, что главные черты «примитивного мышления» объясняются соединением психологии ребенка с результатами того принуждения, которое оказывают друг на друга поколения: примитивное мышление можно было бы, таким образом, охарактеризовать как преломление социального принуждения через детское мышление[5].
В наших цивилизованных обществах, основанных на кооперации и индивидуальной дифференциации, напротив, эгоцентрическое мышление ребенка оказывается причастным только к тем социальным явлениям, которые составляют, как говорит Дюркгейм, «пережитки», или знаменуют «отставание от актуального состояния общества» . В самом деле, развитие науки, индустрии, экономическое разделение труда, рациональная мораль, демократические идеи представляются нам достижениями, не связанными с принуждением поколений, а вытекающими непосредственно из не зависящей от возраста кооперации.
Короче говоря, с психологической точки зрения социальное принуждение можно рассматривать как отчасти вытекающее из принуждения, оказываемого взрослым на ребенка и осуществляющего, следовательно, «консолидирующее» воздействие на детское мышление (если действительно, как мы это видели в ходе наших обследований, принуждение взрослого оказывается недостаточным для действительной социализации ребенка, но, напротив, подчеркивает эгоцентризм, свойственный этому последнему). С другой стороны, кооперация предстает как существенное социальное отношение, имеющее тенденцию устранять инфантильные явления. Достаточно сказать, что кооперация, непрерывно образуя идеальную форму равновесия, к которому стремится принуждение по мере освобождения молодых поколений в результате социальной конденсации, завершается качественно противоположными результатами. Скажем, наконец, что, если мы хотим провести вместе с Дюркгеймом различие между мнением и разумом, режимом привычки и режимом моральных норм, то мы должны отметить разницу, существующую между таким социальным процессом, как принуждение, которое просто освящает то, что уже есть, и таким социальным процессом, как кооперация, которая главным образом вводит метод и дает возможность эмансипации права по отношению к факту.
Теперь мы можем перейти к анализу собственно моральной социологии Дюркгейма. Здесь следует различать два профиля: теорию долга, или моральной обязанности, и теорию добра, или автономии сознания. Что касается долга, мы можем только примкнуть к тезису Дюркгейма, во всяком случае, с точки зрения статической социологии. Нам кажется неоспоримым не только то, что сама форма долга (чувство обязанности) связана с принуждением, осуществляемым обществом по отношению к индивиду. С генетической точки зрения, напротив, можно утверждать, что давления взрослого на ребенка вполне достаточно, чтобы вызвать в сознании этого последнего чувство долга, независимо от давлений, которые испытывает взрослый со стороны общества. Однако мы не думаем, что эти факты противоречат доктрине Дюркгейма, каково бы ни было мнение самого Дюркгейма на этот счет. Поэтому не имеет смысла останавливаться здесь на вопросе, к которому мы, к тому же, вернемся в связи с теорией М. Бовэ.
Что же касается теории морального добра, она, напротив, вызывает, по нашему мнению, трудности, связанные с тем, что мы только что наблюдали в отношениях между принуждением и кооперацией. Сначала Дюркгейм совершенно справедливо противопоставляет добро долгу и провозглашает, что эти два аспекта моральной жизни столь различны, что они не могут быть сведены друг к другу. Но уже вскоре он их почти ассимилирует, поскольку они представляются ему нераздельными: всякий моральный акт участвует одновременно и в обязанности долга, и в «желаемом» , свойственном добру. Поэтому оба понятия в освещении Дюркгейма предстают перед нами как имеющие одно и то же начало: и добро, и долг вытекают из чувства «священного», поскольку это «священное» одновременно и императивно, и желаемо, как и само общество, отражением которого оно является.
Именно это-то общее начало и кажется нам спорным. Конечно, не может быть чувства долга без «желаемости», следовательно, без определенного чувства добра. Причина этого ясна: одностороннее уважение, являющееся источником сознания долга, состоит в своеобразной комбинации страха и любви и включает, следовательно, элемент желаемости. Но обратное неверно: существуют хорошие поступки, не включающие элемента обязанности[6]. Более того, как отмечает сам Дюркгейм, есть индивиды, у которых добро большей частью одерживает верх над долгом (как, впрочем, и наоборот).
Правда, Дюркгейм объясняет эти индивидуальные различия таким образом, что примиряет их со своим тезисом: «Каждый индивид… выражает по-своему общую мораль; каждый индивид ее понимает, видит ее под собственным углом зрения; никакое суждение не может быть адекватным современной ему морали»[7]. Следовательно, по Дюркгейму, имеется общая мораль, существующая как таковая в обществе, и различные индивиды расценивают ее каждый со своей особой точки зрения. Таким образом, Дюркгейм приводит к мысли, что всякое добро и долг в действительности неразделимы, но поскольку каждый индивид может перенести центр тяжести или на добро, или на долг, то эти два аспекта моральной жизни и кажутся не сводимыми друг к другу.
Но необходим более тщательный анализ связей, существующих между «общей моралью» и индивидами, поскольку здесь идет речь о роли общества в генезисе моральных идей. Когда несколько путешественников поднимаются на одну и ту же гору или проходят через одну и ту же местность, можно сказать, что их индивидуальные точки зрения всегда неадекватны, потому что они не видят всего того, что можно было бы видеть, или, во всяком случае, не видят одновременно. Когда «общая мораль» составляет, таким образом, объект, внешний по отношению к индивидам, то само собой разумеется, что отдельные сознания будут всегда неадекватны и примирить присущие каждому индивиду точки зрения можно будет только в абсолюте этого реализма. Но возможно и другое решение, которого Дюркгейм не рассматривает: «общая мораль» может представлять собой не нечто навязанное индивиду извне, но совокупность отношений между индивидами. «Общая мораль» будет определяться тогда системой законов перспектив, делающих возможным переход от одной точки зрения к другой и позволяющих, следовательно, создание карты или объективного представления о горе или местности. В таком случае каждая индивидуальная перспектива может отличаться от другой, оставаясь при этом адекватной и не ставя под угрозу связности целого. Правда, целое это весьма сложно, и таким образом индивидуальные сознания могут быть, так же как и при первом толковании, неадекватными. Но все же значительно большая доля истины содержится во втором толковании. В самом деле, если долг образует комплекс предписаний, более или менее идентичных для каждого, то добро, напротив, содержит определенный простор для личного творчества и автономии. Достаточно сказать, что, отнюдь, не вытекая из принуждения, оно может быть объяснено только кооперацией.
Теперь мы вплотную подходим к тому, чтобы проанализировать ту любопытную аргументацию, которую использует Дюркгейм для определения объекта морального добра. Объектом этим не могло бы быть само индивидуальное, ибо эгоизм осуждается любой моралью. Следовательно, «если каждый индивид, взятый в отдельности, неспособен придать своему поведению моральную ценность, то есть если он сам по себе не представляет моральной ценности, то простая числовая сумма индивидов не может обладать в этом смысле никакими преимуществами»1. Следовательно, «как только мы устраняем индивидуальный субъект, единственным объектом моральной деятельности остается тот своеобразный субъект, который образован множеством индивидуальных субъектов, объединенных таким образом, чтобы образовать группу,— то есть остается только коллективный субъект»[8] [9]. Следовательно, согласно Дюркгейму, общество должно «рассматриваться как личность, качественно отличная от индивидуальных личностей, которые его составляли» [10], и альтруизм приобретает силу именно по мере того, как личность другого воплощает для индивида общество, ибо «общество — это не что иное, как индивид; оно не содержится полностью ни в ком из нас, но между тем, нет никого из нас, в ком бы не было его отражения» [11].
Заметим прежде всего, что при таком объяснении альтруизма с таким же успехом можно было бы оправдать и эгоизм. Ведь я являюсь отражением общества не в меньшей мере, чем «другой», и это внутреннее отражение мне кажется намного более непосредственным, чем те отражения, которые преломляются через личность другого!
Поскольку Дюркгейм не вкладывает в эти слова такого смысла, то их можно интерпретировать только следующим образом: то, что мы любим в другом — это скорее сама возможность привязанности, чем конкретный индивид, это скорее дружба, чем друг.
Это положение, оказывающееся бесчеловечным, если моральный факт остается внешним индивиду и навязывается ему извне, приобретает глубину только в том случае, если добро образует закон перспективы и подчиняется обоюдности, которые стремятся сделать взаимное понимание эффективным: тогда то, что мы ищем в другом — это в сущности то, чем другой способен выйти за пределы своей личности, не теряя при этом своего внутреннего своеобразия.
Короче говоря, добро вытекает, подобно долгу, из принуждения, которое общество осуществляет в отношении индивида. Стремление к добру имеет другую природу, чем повиновение императивному правилу. Взаимное уважение, которое определяет добро, не завершается тем же конформизмом, что и одностороннее уважение, характерное для долга. Конечно, в наших обществах различие между двумя формами морали может смягчиться, поскольку сущность долга все больше и больше отождествляется с самим добром. Именно поэтому кантианская мораль, которая остается по своей форме моралью долга, по содержанию в сущности составляет мораль автономной воли и определяет добро универсальностью, основывающейся на взаимодействии (хотя личный склад ума самого Канта позволяет заметить многочисленные следы гетерономики и легализма). Но в низших обществах наблюдается почти полная противоположность, существующая между совокупностью законных предписаний или табу, вмененных моралью долга, и правилами справедливости и обоюдности, которые развиваются между индивидами, хотя и не всегда кодифицируются.
Только в дифференцированных обществах ритуальные обязанности уменьшаются вместе с уменьшением конформизма, и мораль добра одерживает верх над моралью долга и передается из поколения в поколение, в конечном итоге наполняя долг своим содержанием.
В заключение нам остается сказать, что основной недостаток теории Дюркгейма, по нашему мнению, состоит в лишенной основания ассимиляции принуждения и кооперации. В сфере морали эта ассимиляция завершается слишком далеко зашедшим отождествлением добра и долга и даже подчинением морали социальному конформизму. Цельная моральная автономия может существовать только в кооперации и через кооперацию. В этом отношении мораль остается явлением социальным; но общество не может восприниматься ни как единое целое, ни даже как система полностью реализованных ценностей: мораль добра вырабатывается прогрессирующим образом и составляет по отношению к обществу идеальную форму равновесия, главенствующую над теми обманчивыми, реально существующими и неустойчивыми равновесиями, которые вытекают из принуждения.
[1] Дюркгейм Э. Социология и философия. С. 54.
[2] ДюркгеймЭ. Моральное воспитание. С. 31.
[4] Там же. С. 93.
[5] Мы говорим это, естественно, не для того, чтобы вернуться к досоциологической фазе психологии, но чтобы показать, что в рамках, начертанных социологией, вполне можно найти место для психологического анализа: в настоящее время между психологическими и социологическими трудами гораздо больше параллелизма, чем антагонизма.
[6] Согласно Дюркгейму (Социология и философия. С. 65) нет моральных актов, «которые были бы чисто желаемыми, поскольку они всегда требуют усилия» . Но тот, кто говорит «усилие» , отнюдь не имеет ввиду «обязанность».
1 Дюркгейм Э. Социология и философия. С. 56.
[7] Дюркгейм Э. Социология и философия. С. 56.
[8] Дюркгейм Э. Социология и философия. С. 73.
[9] Там же. С. 74.
[10] Там же. С. 54.
[11] Дюркгейм Э. Моральное воспитание. С. 93.
§ 3. Доктрина авторитета по Дюркгейму. Моральное воспитание
Перейдем к тому, что мы считаем в теории Дюркгейма основным, т. е. к его идеям относительно психологии ребенка в ее связи с социологией. Курс, прочитанный Дюркгеймом по моральному воспитанию, составляет наиболее яркую попытку, какую когда-либо давала эмпирическая наука для обоснования тех психологических концепций, на которых основывается традиционная педагогика.
В то время как почти все психологи, занимающиеся детской психологией (Стенли Холл, Девей, Клапаред), отказались от иллюзии школы, встав, правда, скорее на точку зрения ребенка, чем на точку зрения общества, Дюркгейм, который начинает с анализа общества, чтобы завершить ребенком, остается, напротив, на крайне консервативных позициях. Наша задача, следовательно, состоит в том, чтобы, отталкиваясь от наблюдений за нравственной жизнью детей, проанализировать, насколько законна его аргументация.
Возобновим дискуссию с самого начала, не только потому, что работа Дюркгейма составляет в высшей степени единое целое, но также потому, что он вносит нечто новое в те взгляды, которые были высказаны им в предыдущих трудах.
В нравственной жизни, согласно Дюркгейму, имеется три элемента: дух дисциплины, привязанность к социальной группе и автономия воли. Наиболее существенным является дух дисциплины, потому что мораль состоит в своде правил, санкционированных обществом: «Основная функция морали — упорядочить поведение»1. Но в идее правила есть нечто большее, чем понятие регулирования: в ней большое место занимает авторитет. «Под авторитетом следует понимать то влияние, которое оказывает на нас всякая моральная сила, которую мы признаем за высшую по отношению к нам»[1] [2]. Мораль, следовательно, представляет собой систему заповедей, а индивидуальное сознание — это не что иное, как «продукт интериоризации этих коллективных императивов, и можно сказать, что дисциплина, отнюдь не противодействуя развитию индивида, благоприятствует расцвету личности»[3].
Привязанность к социальным группам не менее важна. Сами по себе индивиды не имеют моральной ценности, и лишь группа образует законную цель. И отнюдь не препятствуя развитию индивидов, эта финальность обогащает личность: все мы являемся существами социальными, и фактически нет антагонизма между индивидом и обществом[4]. Кроме того, «сам факт изменения морали вместе с обществом прекрасно показывает, что она является продуктом общества» 1. Правда, при всех изменениях, которые претерпевает мораль, она сохраняет свою постоянную основу, и прежде всего потому, что в обществе, все время эволюционирующем, при этом существуют постоянные черты: «Общество остается в некоторой степени тождественным себе самому на всем протяжении своего существования. При всех изменениях, через которые оно проходит, имеется конститутивная основа, которая всегда остается неизменной. И моральная система, которую использует общество, представляет, следовательно, ту самую степень идентичности и постоянства» [5] [6].
Наконец, следует отметить,— считает Дюркгейм,—что дух дисциплины и привязанность к группам составляют в конечном итоге одно и то же явление. Ни один индивид сам по себе не имеет авторитета или престижа. «Только общество стоит над индивидами и, следовательно, именно от него исходит любой авторитет. Именно оно сообщает тем или иным человеческим качествам тот своеобразный характер, тот престиж, который поднимает обладающих им индивидов над ними самими» [7].
Этот союз дисциплины и привязанности к группам, согласно Дюркгейму, объясняет одновременно глубокую тождественность долга и добра. «Долг — это мораль в той мере, в какой она подчиняет себе; это мораль, воспринимаемая как авторитет, которому мы должны подчиняться, потому что мораль — это авторитет, и только поэтому. Добро — мораль, воспринимаемая как нечто хорошее, привлекающее к себе волю, вызывающее спонтанные желания. Итак, нетрудно понять, что долг — это общество в той мере, в какой оно навязывает нам правила и полагает границы нашей природе, тогда как добро — то же общество, но в той мере, в какой оно составляет реальность, более богатую, чем наша, уже сам акт причащения к которой ведет к обогащению всего нашего существа» [8]. Эти два элемента морали являются, следовательно, «ничем иным, как двумя различными аспектами одной и той же реальности» [9] и, если правда, что наше общество акцентирует внимание больше на добре, чем на долге, и что смысл коллективной дисциплины постепенно теряется[10], то задача, непосредственно стоящая перед воспитанием, согласно Дюркгейму, заключается в том, чтобы восстановить единство нашего сознания, примирив добро и долг.
Третий элемент нравственности, по Дюркгейму,— это автономия воли. Навязывание чего бы то ни было самому сознанию противоречит рациональной морали. «Наш разум должен принимать как истинное только то, что он спонтанно признал таковым. Это правило не только логики, но и морали». Но кантианское, решение, которое объясняет автономию разумной волей[11] [12], равнозначно решению считать обязанность «в некотором роде случайным свойством морального закона» [13]. Согласно же Дюркгейму, напротив, автономия не нарушает принципа обязанности и авторитета. «Кант,- пишет Дюркгейм,— доказал яснее, чем кто бы то ни было, что в чувстве, которое моральный закон внушает даже самому высокому разуму, всегда есть нечто религиозное. Однако мы можем иметь религиозное чувство только по отношению к такому реальному или идеальному существу, которое нам представляется по своим возможностям выше того, кто его постигает. В самом деле, основным элементом морального предписания является именно обязанность»[14]. Дюркгейм полагает, что такое примирение автономии и социального авторитета он может найти в области естественных наук. Перед лицом природы, говорит он, мы свободны лишь постигать ее законы, их используя, но не стремясь их нарушать. И «в моральном плане мы, собственно, наблюдаем автономию аналогичного типа, и ни для какой другой автономии нет места. Поскольку мораль выражает природу общества и поскольку это общество известно нам не больше, чем физическая природа, то разум человека не может быть законодателем морального мира, как не может он быть законодателем и мира материального… Но этим порядком, который индивид как таковой не сознавал и от которого он не хочет освободиться, он может овладеть с помощью науки» [15]. Короче говоря, автономия, по Дюркгейму, состоит в том, чтобы понять основания законов, которые нам навязывает общество и не принимать которых мы не вольны.
Завершив этот анализ, Дюркгейм ставит вопрос, каким образом можно образовать у ребенка элементы нравственности. Педагогическая позиция Дюркгейма является в этом отношении в принципе весьма гибкой, во всяком случае гораздо более гибкой, чем можно было ожидать, исходя из его социологической доктрины. С одной стороны, по мнению Дюркгейма, ребенок сам по себе не обладает элементами нравственности, и следует, таким образом, «проинформировать его природу» . Но, с другой стороны, «обучающее действие… не осуществляется на tabula rasa. Ребенок имеет свою собственную природу, и поскольку речь идет о том, чтобы формировать именно эту природу, то для того, чтобы воздействовать на нее со знанием дела, нужно прежде всего стремиться ее узнать»[16]. Именно эти посылки, столь тщательно разработанные и так соответствующие посылкам современного педагогического движения, и заставляют нас подвергнуть идеи Дюркгейма внимательному критическому анализу.
К сожалению, под влиянием «предпонятия» , наличие которого плохо объясняется в социологии, особенно в столь педантичной социологии, как дюркгеймовская, Дюркгейм представляет детей как индивидов, не знающих никаких других обществ, кроме или взрослых, или созданных взрослыми (школа). Он совершенно игнорирует наличие спонтанных обществ и все те факты, которые относятся к взаимному уважению. Следовательно, как бы ни была гибка педагогика Дюркгейма в принципе, поскольку она недостаточно информирована в области детской социологии, она приходит к простой защите метода авторитета.
Первый вопрос, который ставит Дюркгейм, это: как сформировать у ребенка дух дисциплины? Прежде всего он отмечает, что «ментальные состояния, которые должны быть пробуждены у ребенка воспитанием, существуют только в форме скрытых возможностей, весьма общих далеких от той окончательной формы, которую они должны будут принять». В особой мере это положение подтверждается именно в отношении духа дисциплины. «В самом деле, можно сказать, что ни один из элементов духа дисциплины в окончательно сложившемся виде не присутствует в сознании ребенка2. Один из этих элементов — это «склонность к подчиненному закону существованию» . Однако ребенок — это фантазия и подвижность. «В детской любознательности преобладает прежде всего ее нестабильность, ее мимолетность». С другой стороны, дух дисциплины — это сдерживание самого себя и овладение собой. Однако у ребенка нет ни границ для желания, ни узды эмоциям и инстинктивным стремлениям. Правда, несмотря на эти особенности, имеется по крайней мере «два конституционных свойства детской природы, благодаря которым ребенок раскрывается навстречу нашему влиянию: это, во-первых, детский традиционализм, во- вторых — восприимчивость ребенка к внушениям, особенно внушениям императивным»[17] [18]. Здесь Дюркгейм весьма тонко подмечает, что, несмотря на свою мобильность, ребенок — «настоящий рутинер» [19]. Ритуал еды, сна и т. д. знаменует победу навыков над природой. «Так, ребенок, оставаясь нестабильным, является в то же самое время подлинным ненавистником нового (misoneiste)[20]. Подобно первобытному человеку, ребенок — традиционалист[21]. С другой стороны, общеизвестна его внушаемость и, следовательно, то огромное влияние, которое оказывают на его природу окружающие примеры.
Указанные свойства детской психологии говорят о тщетности всех этих «столько раз возобновлявшихся дискуссий относительно вопроса о том, моральным или аморальным рождается ребенок, или обладает ли он по крайней мере элементами нравственности или безнравственности. Проблема, если ставить ее таким образом, не содержит окончательного решения. Поступать морально — это значит сообразовываться с правилами морали. Однако правила морали являются внешними по отношению к сознанию ребенка; они выработаны во внешнем для него мире и в соприкосновение с ними он входит только в определенный момент своего существования»[22]. И этим решающим моментом образования духа дисциплины является, по Дюркгейму, начало школьной жизни. В семье над долгом доминируют альтруистические склонности, чувство солидарности. В школе же, напротив, нужны правила. Правила эти культивируются ради них самих: они образуют «трудно заметный инструмент морального воспитания» [23].
Следовательно, именно учителю и предстоит внедрить в сознание ребенка правила. «Поскольку правило проявляется для ребенка через учителя, то все зависит именно от учителя. Правило не может иметь для ребенка другого авторитета, кроме того, который раскрывает перед ним учитель, того авторитета, идею которого он ему внушает». Светский учитель должен быть своего рода священнослужителем общества. «Подобно тому, как священник является толкователем Бога, учитель является толкователем великих моральных идей своего времени и своей страны» [24] [25]. Но, с другой стороны, авторитет учителя должен стушевываться перед авторитетом правила, «поскольку правило перестает быть самим собой, если оно не безлично и если оно не представлено детскому сознанию именно как нечто безличное» [26].
Таким образом, Дюркгейм является противником того воспитания на базе личного интереса и свободной инициативы, которое отстаивает «активная школа» во всех своих формах. Возражая Монтеню, Дюркгейм приводит классическую аргументацию: «Не все в жизни игра, значит, нужно, чтобы ребенок был подготовлен к усилиям, к трудностям, и, следовательно, было бы гибельным оставить его в уверенности, что все можно сделать, “играя”»[27]. Нужна не только твердая дисциплина, но и школьная система наказаний, эту дисциплину санкционирующих.
Но важно как следует уточнить значение самого наказания. Для одних оно является предупредительной мерой. Но было уже показано, насколько поверхностно это оправдание, которое предполагает, что у пьяного или ребенка есть предвидение, на которое они неспособны в своей импульсивности. Для других наказание — это искупление. Отбрасывая доктрину искупительного страдания в ее материалистской форме, Дюркгейм полагает, что «есть нечто, что следует сохранить в этой теории: это мысль о том, что наказание уничтожает или по крайней мере по возможности исправляет вину. Только это исправляющее свойство наказания вытекает не из того, что оно включает в себя страдание, поскольку страдание — это зло и, с очевидностью, абсурдно, чтобы зло могло компенсировать зло и его аннулировать» [28]. «Если наказание нейтрализует ошибку, то это означает, что основная функция наказания — это укрепить детские сознания, которые нарушение правила не только могло, но обязательно должно было поколебать в их вере в неукоснительность этого правила, показать им, что эта вера в правило, даже если они не отдают себе в этом отчета, всегда имеет под собой основание и (если говорить конкретно о школе) ее всегда чувствует тот, кто дал детям данное правило».
То есть наказание, по Дюркгейму, нейтрализует вину в той мере, в какой причиненное этим наказанием страдание показывает ребенку, что учитель принял эту вину всерьез. Сущность наказания сводится, таким образом, к тому, чтобы символизировать порицание: «Наказание есть не что иное, как материальный знак, которым выражается внутреннее состояние: это условное обозначение, язык, которым общественное сознание или сознание школьного учителя выражает чувство, которое в нем вызвал поступок, заслуживший порицание» [29] [30].
Что касается теории Спенсера о естественной санкции, она покоится на той иллюзии, что воспитание вытекает из самой природы, тогда как в действительности оно является делом социальным. Конечно, наказание должно восприниматься как естественное следствие вины, но следствие это не вытекает материально из проступков: санкция вытекает из вины лишь в той мере, в какой эта вина порождает символизируемое санкцией порицание. «Подлинная санкция, как подлинное естественное последствие — это порицание»[31].
Заметим в этом отношении, что, сколь бы принудительный характер ни носила эта педагогика, как тонкий психолог, Дюркгейм решительно выступает против телесных наказаний. Телесное наказание, неизвестное в обществах, организованных на более низких ступенях, развилось вместе со школой, и именно оттуда оказало влияние на семью. Каким же образом могло оно зародиться в школе? Здесь, говорит Дюркгейм, «мы имеем частный случай того закона, который можно было бы изложить следующим образом: каждый раз, когда две группы населения, две группы индивидов неравной культуры находятся в постоянном контакте, то развиваются определенные чувства, которые склоняют группу более высокой культуры или считающую себя таковой оказывать насилие над другой» [32]. Учитель по отношению к ученику склоняется, таким образом, согласно этому закону, к насилию и даже мании величия. Поскольку школа «имеет, естественно, монархическую форму, она легко вырождается в деспотизм»[33].
Эти соображения Дюркгейма относительно дисциплины равным образом относятся и ко второму элементу нравственной жизни. Каким образом формируется у ребенка нормальная привязанность к социальным группам, которые его окружают? Психологический источник этой стороны нашей моральной жизни, по мнению Дюркгейма, надлежит искать в нашей способности к симпатии и в альтруистических и бескорыстных тенденциях. «Ребенок не является ни чисто альтруистическим, ни чисто эгоистическим существом: он и то, и другое, хотя и в меньшей степени, чем мы» 2. Следовательно, чтобы его воспитать, достаточно прогрессирующе расширять его социальный круг. До школы он знает лишь семью и общество друзей, где в одном случае кровное родство, а в другом — товарищество усиливает альтруизм. Школа же совершенно четко выступает как посредник в подготовке ребенка к политическому обществу, которое этими свойствами, естественно, не обладает. Гражданского образования и обучения истории, согласно Дюркгейму, достаточно для того, чтобы приобщить ребенка к ценностям, свойственным взрослому обществу.
Такова в общих чертах моральная педагогика Дюркгейма. Столь искреннюю и столь вдохновенную работу, как этот труд, резюме которого мы только что дали, невозможно обсуждать без самого глубокого уважения к памяти ее автора. Но затрагиваемые вопросы насколько серьезны, что не может быть колебания в необходимости самого тщательного анализа тезисов Дюркгейма. И провести такой анализ, забыв на мгновение об авторитете автора — это, пожалуй, лучшая дань уважению, какую только возможно ему воздать.
Доктрина, на которой базируется педагогика Дюркгейма, противоречит не только тому, чем обогатилась за последнее время психология ребенка, но и тому, что установила новая педагогика (что гораздо серьезней), ибо педагогические опыты всегда являются более решающими, чем опыты лабораторные. Поэтому нам представляется невозможным принять выводы Дюркгейма.
Наряду с методологией и плодотворными, имеющими глубокие основания принципами, социология Дюркгейма предполагает существенные недостатки. Именно их мы только что пытались выявить, и результаты этих недостатков мы сейчас наблюдаем в психологии ребенка: не довольствуясь указанием на то, что человеческая психология объясняется по существу социальной жизнью, Дюркгейм хотел превратить общество в единое целое, в своего рода «существо» , и этот реализм, как всякий реализм, вызвал появление таких антиномий[34], избежать которых может только методический релятивизм. В сущности, не существует ни обществ в качестве «существ», ни изолированных индивидов. Есть лишь отношения, которые должны быть изучены параллельно и изнутри, и извне (так, чтобы не возникло конфликта между психологией и социологией). Причем никогда не завершающиеся колебания этих отношений не могут быть отождествлены с постоянными субстанциями. Следовательно, различные воздействия социальной жизни на индивидуальное развитие невозможно свести к единому понятию. И сейчас мы собираемся подвергнуть критическому разбору неосновательное отождествление принуждения и кооперации, ибо это отождествление исказило как реальную теорию Дюркгейма, так и его педагогику. Проанализируем под этим углом зрения те три элемента, которые Дюркгейм признает за нравственной жизнью.
Дух дисциплины, естественно, образует основу всякой моральной жизни. В поведении нужна не только определенная упорядоченность, но и правила, облеченные достаточным авторитетом. Именно такой ценой и развивается личность, и этого никто не мог бы серьезно оспаривать. Когда Дюркгейм видит у индивида как такового прежде всего привычки (навыки), равным образом нельзя не признать его правоты. Только в результате социальной жизни вырабатываются правила в собственном смысле слова, и наши исследования полностью подтверждают эту точку зрения: все правила, которым следуют дети во всех сферах, обязаны своим происхождением социальным отношениям.
Но сможет ли существовать всего лишь один тип авторитета и один тип правил? Это важнейшая проблема и воспитания, и морали, и логики. Дюркгейм решает этот вопрос, почти не подвергая его анализу, и даже не высказывает предположения, что наряду с социальными отношениями между детьми и взрослыми могут существовать социальные отношения, свойственные самим детским группировкам. Таким образом Дюркгейм допускает самую гибельную из логических ошибок, и именно эти взгляды относятся к числу наиболее догматических в его трудах. Согласно его педагогической теории, авторитет исходит от «общества» 1 .Школьный учитель — это своего рода священнослужитель, являющийся посредником между обществом и ребенком[35] [36]. Все, таким образом, зависит только от учителя[37], и правило — это своего рода откровение[38], внушаемое взрослым ребенку.
Здесь мы не можем согласиться с Дюркгеймом. Анализируя очевидные результаты психологического наблюдения, мы можем сказать, что ребенок, отнюдь не ограничиваясь правилами, внушенными ему родителями и учителями (и даже нередко именно этим правилам следуя не особенно ревностно), подчиняется самым различным правилам во всех сферах, особенно в игре. Эти правила не являются менее социальными, чем правила, навязанные взрослым авторитетом, но они базируются на других типах авторитета. И именно перед педагогами и следует поставить вопрос, нельзя ли эти правила, свойственные детским коллективам, использовать в классе.
Такого рода опыты (которые, правда, были немногочисленны или мало известны в 1902-1903 и 1906-1907 годах, когда Дюркгейм читал свой курс) представляют в педагогике место морали самоуправления, являющейся антиподом Дюркгеймовской педагогики[39]. Таким образом, поставлена существеннейшая проблема психологии: одним и тем же или разным психо-социологическим законам подчиняются эти различные разновидности правил? Именно на этот вопрос мы и пытались дать ответ в настоящем томе, и ответ этот был отрицательным.
Мы утверждаем, что существует по крайней мере два основных типа правил и авторитета: правило, вызванное односторонним уважением, и правило, вызванное уважением взаимным. Дюркгейм же говорит, что индивид как таковой не имеет авторитета. Но даже если это утверждение имеет достаточные основания (что мы обсудим в связи с теорией М. Бовэ), все равно остается очевидным, что товарищ по игре или старший и т. п. являются, как и школьный учитель или родители, отражением не «общества» вообще, а того или иного конкретного общества, которое ребенок ясно себе представляет, и это уважение, испытываемое к честному партнеру при игре в шарики, отлично от того уважения, которое вызывает взрослый. Итак, эти два типа правил ведут к противоположным результатам. Правило принуждения, связанное с односторонним уважением, рассматривается как священное и вызывает в сознании ребенка чувства, аналогичные тем, которые характеризуют обязательный конформизм низших обществ. Но оно остается внешним по отношению к сознанию ребенка и не завершается эффективным послушанием в той мере, в какой бы хотел этого взрослый. Правило же, которое обязано своим происхождением взаимному соглашению и кооперации, напротив, берет свое начало в самой глубине сознания ребенка и завершается эффективным осуществлением — в той мере, в какой оно сливается в единое целое с автономной волей.
Если такое различие обосновано, то в рамках самой социологии возникает следующая существенная проблема. Современные цивилизованные общества, то есть как раз те общества, к которым мы стремимся приспособить ребенка, имеют тенденцию все шире и шире заменять правило принуждения правилом кооперации. Сама сущность демократии требует, чтобы закон рассматривался как продукт коллективной воли, а не как эманация трансцендентной воли или божественного права. Она требует замены одностороннего уважения авторитета взаимным уважением автономных волеизъявлений, и нам необходимо понять, что лучше подготовит ребенка к его будущей задаче гражданина: привычка ли к дисциплине внешней, приобретенная под воздействием одностороннего уважения, или же привычка к внутренней дисциплине, к взаимному уважению и самоуправлению?
Конечно, можно встать на ту точку зрения, что только ум, прошедший через внешнюю дисциплину, навязанную учителем, впоследствии становится способным к дисциплине внутренней. Но это общепринятое мнение, однако, требует проверки, и его нелегко доказать. Ведь если посмотреть на число индивидов, которые отвергают какую бы то ни было дисциплину, однажды сумев избежать ее в школе и в семье, или же остаются на протяжении всей своей жизни способными лишь к внешней дисциплине и общепринятой морали, невольно возникает мысль, что, быть может, именно вопреки авторитету взрослых или многим авторитетам лучшая часть молодежи рано или поздно принимает подчиненную дисциплине жизнь.
Мы, со своей стороны, большое значение придаем опыту по введению демократии в школе. Как хорошо сказал Ферстер, невероятно, что в эпоху повсеместного проникновения демократических идей они так мало используются в качестве педагогического инструмента[40]. Когда мы констатируем систематическое противодействие школьников авторитарному методу и ту удивительную изобретательность, которую проявляют дети всех стран, чтобы избежать дисциплинарного принуждения, сам собой напрашивается вывод о порочности такой системы, которая губит столько энергии вместо того, чтобы использовать ее для кооперации.
Рассмотрим, например, эволюцию такого педагога, как Сандерсон. Вначале приверженец строгого авторитета и даже телесных наказаний, этот директор школы в конечном итоге ввел у себя в интернате демократию и систему сотрудничества[41]. Итак, мы совершенно не согласны с Дюркгеймом, что учитель должен навязывать или хотя бы раскрывать правило ребенку. Следует остерегаться превращать школьного учителя в «священника». Старшим руководителем, и если он на это способен, просто старшим товарищем должен быть учитель для ребенка. Только тогда возникнет подлинная дисциплина, осознанная и добровольно принимаемая (желаемая) самими детьми. Все педагоги, которые наблюдали это на опыте, видели, что это именно так. Смысл общего закона, о котором свидетельствует поведение ребенка от 9 до 12 лет, как мы это наблюдали в связи с анализом правил игры, достаточно ясно показывает, насколько способен ребенок к дисциплине и к демократической жизни, когда он не обречен, как в школе, на войну против авторитета.
Правда, проблема дисциплины неотделима от общего вопроса функционального воспитания. Мыслить автономную и внутреннюю дисциплину в школьном классе возможно только в той мере, в какой работа включает самую широкую инициативу и спонтанную активность со стороны ребенка.
Поскольку интерес, как говорит Девью,— это участие моего «я» в выполненной работе, то понятно, что интерес необходим для выработки дисциплины, присущей системе автономии. Осуществить кооперацию и демократию в классе в состоянии только «активная школа», то есть такая школа, где ребенка не заставляют работать под нажимом внешнего принуждения, но где он работает, исходя из внутренних побуждений (а с психологической точки зрения в этих двух случаях работа представляет собой совершенно различные вещи). Именно этот принцип активной школы и оспаривает Дюркгейм, когда он отвергает Монтеня и Л. Толстого, прибегая к классическому возражению: жизнь — это не игра и не играя, ребенок учится делать усилие.
В наши дни, после многочисленных успехов активной школы, появившейся в стольких странах Европы и Америки, в этом важнейшем вопросе уже нельзя повторять такой аргумент. Все практические работники, которым удалось применить этот опыт в нормальных условиях, наблюдали, что в том, что его интересует, ребенок способен на усилие, доходящее до предела его физических сил (и, чтобы констатировать это, достаточно последовать за кем-нибудь из детей за пределы класса). Таким образом, проблему можно выразить в тех же терминах, но в обобщенной форме: кто будет способен в жизни на большую энергию при обстоятельствах, когда жизнь уже не является игрой — тот ли, кто в детстве научился осуществлять добровольное и спонтанное усилие, или тот, кто всегда работал только по приказу? В этом отношении у меня сохранились весьма яркие воспоминания о временах моей учебы в колледже. В нашем классе (маленьком классе небольшого швейцарского городка), как и во всех классах, было несколько завзятых лентяев, несколько очень старательных учеников и несколько учеников, которые, будучи весьма умеренными в школьных занятиях, занимались для себя «интересными» предметами — химией, историей авиации, зоологией, древнееврейским — всем, чем они хотели, помимо школьной программы. Среди старательных, которые не воспринимали школьную жизнь как игру, многие стали чиновниками, мелкими учителями и т. п., и сегодня они не могут слыть за образец активной энергии. Из ленивых получилось то же самое. Что же касается умеренных, то, получив в течение школьной жизни свою долю увещеваний и добрых советов (если бы на приготовление заданий вы тратили хотя бы четверть того времени, которое посвящаете вашим личным занятиям, вы были бы лучшим учеником), они в конечном итоге посвятили себя целиком своим «личным занятиям» и сожалеют о том, что не смогли сделать всеобщим достоянием этот метод, при котором они остались невежественными в стольких остальных отраслях. Впрочем, следует добавить, что среди наших учителей были и такие, которые умели не только понять это состояние детского сознания, но и развить и использовать его, и которые как старшие угадывали все и не навязывали ничего.
Короче говоря, усилие, как и любое другое поведение, предполагает созревание, и примитивные формы усилия могут быть необходимыми для морального развития, хотя и существенно отличными от форм развитых, которые одни только и санкционируются нашей моралью взрослых[42].
Таким образом, давать ребенку возможность самому приобрести навык работы и внутренней дисциплины — это не значит терять время. В сфере морали, как и в интеллектуальной области, ребенок реально располагает лишь тем, что приобретено им самим. И для того, чтобы ребенок приобрел потребность работать и навыки делать усилия, нужно учитывать его интересы и законы его деятельности, а не навязывать ему изначально способы поведения, слишком сходные с нашими. К тому же, разве сами мы в нашей жизни когда-нибудь делаем усилие, сравнимое с тем, которого требуем от ребенка? Неприятные работы, которые выдвигают перед нами повседневные требования, или те неприятные обязанности, которые вызываются чрезвычайными обстоятельствами, пускают в ход наше усилие только в том случае, если мы их принимаем, а принимаем мы их только тогда, когда действительно понимаем их. Это, следовательно, очень далеко от того повиновения, большей частью лишенного смысла, которым мы претендуем подготовить ребенка к жизни и которое с равным успехом подготавливает его к бунту или пассивности. Мы не хотим сказать этим, что простое предоставление ребенку полной свободы действия является лучшей из педагогик и что к усилию, работе и дисциплине индивида толкают инстинкты. Для того, чтобы сформировалась привычка к труду и дисциплине, нужна организованная социальная жизнь (и в этом Дюркгейм абсолютно прав). Но эту социальную жизнь возможно основать и без деспотизма и принуждения. Школа, согласно Дюркгейму,— это монархия божественного права. Мы же видели, что дети способны к демократии: и стоит приложить труд, чтобы использовать эти детские тенденции вместо того, чтобы дать им заглохнуть или направить их против авторитета взрослых, как это часто бывает в жизни колледжей или в мечтах юноши…
Таким образом, может быть поставлена на обсуждение проблема санкции. Для Дюркгейма искупительная санкция необходима потому, что она является символом порицания. Но здесь следует подвергнуть тщательному анализу по крайней мере два вопроса: во-первых, кто должен налагать порицание — учитель или сам коллектив; и, во-вторых, действительно ли есть необходимость в том, чтобы порицание было символизировано искупительным страданием?
Что касается первой из этих проблем, педагоги, которые практикуют самоуправление, мало-помалу отказываются от санкции взрослого с тем, чтобы самим детям, организованным в суд, предоставить возможность осуществлять ретрибутивное
правосудие. Кто не читал отчетов такого рода обсуждений и такого рода суждений детей, не может себе предоставить того прогресса, который знаменует это новшество.
Что же касается психологической природы санкции, встает вопрос, должны ли мы безапелляционно принимать, что для того, чтобы символизировать порицание и укреплять сознание, необходимо искупительное страдание? Если такого рода символ еще и можно признать необходимым для тех, кто не способен понять причин порицания, для тех, кто их понимает, он теряет всякую необходимость. Кроме того, если санкция не имеет другой связи с санкционируемым актом, кроме связи простого знака, она всегда будет «произвольной» по своему содержанию. А это как раз то, что не могло бы быть принято рациональным сознанием и чего стремятся избежать те, кто считает, что санкция должна быть естественным следствием проступка.
Дюркгейм возражает против такой концепции под тем предлогом, что естественное следствие проступка — это вступающее в действие неодобрение и, следовательно, санкция. Только «естественное» здесь понимается Дюркгеймом в исключительно расширенном смысле: так сказать, естественное следствие непослушания — это гнев учителя и пощечины, которые его сопровождают, то есть то, что сам Дюркгейм как раз осуждает. Под «естественным» Дюркгейм понимает вполне определенную социальную реакцию, причем определенную именно благодаря суждениям о моральной ценности. Но разве в этом случае не было бы более «естественно» ограничиться порицанием, не стремясь символизировать это порицание произвольным страданием, или же придерживаться таких типов санкции, одобренных моралью взаимного уважения, как, например, санкция, определенная принципом обоюдности. Короче говоря, здесь, как и при решении других вопросов, Дюркгейм, как нам кажется, хочет искусственно поддержать единство морали авторитета и рациональной морали. Отсюда его усилия, направленные на сохранение идеи искупления, аморальный и материалистский характер морали кооперации, которую из-за ее аморального и материалистического характера он может только отвергать.
Посоветуемся с самими детьми. Это единственно возможная позиция для психолога, который хочет сообразовываться с законами эволюции морального сознания, а не внедрять мораль априори. Мы увидим, что санкцией, представляющейся ребенку наиболее справедливой, на стадии кооперации является санкция, вытекающая из идеи взаимного уважения. Вернемся к аргументации Дюркгейма. Возможно ли считать санкцию такого типа достаточной для того, чтобы «укреплять» сознание и «символизировать» порицание? Вместо того, чтобы учреждать, как предлагает Дюркгейм, произвольный символизм, мы имеем вытекающую из принципа обоюдности санкцию, которая «мотивирована» в силу самого своего содержания. Что же касается детского сознания, оно будет тем более «укрепляться» по отношению к авторитету правила, что авторитет этот в случае подобной санкции вытекает не из предлагаемого взрослым откровения, но единственно из автономного взаимного уважения.
Перейдем теперь ко второму элементу, относимому Дюркгеймом к морали: привязанности к социальным группам. Дюркгейм правильно отмечает в этом отношении, что ребенок не является в глубине души ни эгоистом, как его считают, ни альтруистом, как равным образом стремятся его сделать, но одновременно и эгоистом, и альтруистом, хотя и в меньшей степени, чем взрослый. Этот факт, как мы полагаем, проистекает из детского эгоцентризма, в котором мы пытались найти ключ к психологическим явлениям, свойственным детскому мышлению: у ребенка социальное и индивидуальное еще нерасчленимы — так что, максимально заимствуя примеры, оказывающие на него влияние, путем подражания и под воздействием взрослого окружения, ребенок, тем не менее, совершенно этого не осознавая, все сводит к себе самому и своей собственной точке зрения. Такое положение вещей, легко соединяясь с психологической позицией, характерной для конформистских обществ (а мы видели при анализе игры в шарики, насколько легко объединяются эгоцентризм и принуждение), противостоит кооперации, поскольку эта последняя предполагает такие личности, которые одновременно и осознали себя, и научились подчинять свою точку зрения законам обоюдного уважения и универсальности. Проблема сводится, следовательно, в этой области к тому, чтобы найти пути, уводящие ребенка от свойственного ему эгоцентризма и подводящие его к кооперации.
Дюркгейм отмечает в этой связи, что единственными обществами, известными ребенку, являются семья и общество товарищей, тогда как цель социального воспитания — приспособить его к жизни в масштабе родины и к специфическим общечеловеческим чувствам. Следовательно, школа является необходимой переходной ступенью. Все это неоспоримо. Но именно здесь, более чем где бы то ни было, должен вставать вопрос о принуждении и кооперации. Идеал современного общества — кооперация: достоинство личности и уважение к общественному мнению, выработанному в свободной дискуссии. Как подвести ребенка к этому гражданскому и человеческому сознанию, которое является постулатом демократических обществ: самой ли практикой кооперации, как только она становится психологически возможной (следуя удачному выражению Ферстера, школьной демократией), или вербальным посвящением в механизм общества взрослых?
Смогут ли уроки истории и социологии, комментарии к гражданским инструкциям и посвящение в тайны юридических наук оказать хоть малейшее воздействие на детское сознание, если школа сохранит ту монархическую систему авторитета, за которую ратует Дюркгейм? Из кого получится лучший гражданин — из того, кто в детском обществе будет «честным игроком» , «своим парнем» , или из того, кто даст лучший ответ на школьных экзаменах по истории и гражданскому праву? Этот вопрос заслуживает того, чтобы над ним задуматься.
И наконец, нам остается разобрать последний из элементов, который Дюркгейм включает в понятие морали — автономию воли. В рукописи оставленного Дюркгеймом курса по этому вопросу не уточнены педагогические методы, но автор изучает эту проблему в связи с элементами нравственности. Сама позиция, занимаемая Дюркгеймом в этом вопросе, и те глубокие замечания, которые он дает по кантианской морали, по самой своей природе в большей степени, чем другие части его труда, дают нам возможность понять и сильные, и слабые места его доктрины в целом. Автономия моральной воли, согласно Канту, обязана своим происхождением рациональному характеру этой воли, тогда как обязанность, свойственная долгу как таковому, вытекает из чувственного элемента. Дюркгейм по этому поводу совершенно правильно отмечает, что обязанность, свойственная чистому долгу, становится в этом случае «свойством, в некотором роде случайным для морального закона»1 . Однако Дюркгейм считает, что «закон морали облечен таким авторитетом, который навязывает уважение к нему даже разуму»[43] [44] и таким образом мораль создается существом (реальным или идеальным), которое по своим свойствам выше того, кто эту мораль воспринимает» [45]. И поскольку существо это — не что иное, как само общество, то единственно возможная автономия, согласно Дюркгейму,— это, следовательно, свободное подчинение индивидуального разума законам общества.
Важность такого решения очевидна. Поскольку Дюркгейм стремится ассимилировать друг с другом принуждение и кооперацию, или долг и добро, он неизбежно приходит к отождествлению двух противоположных понятий обязанности: гетерономного подчинения разума «существу», с одной стороны, и необходимости, внутренне присущей самому разуму, с другой. Именно в том, что обязанность в первом смысле слова (т. е. «долг», включающий чувство авторитета как таковое и одностороннее уважение) является внешней по отношению к нравственности, и лежит логическое завершение кантианской критики, но здесь же лежит и естественное следствие морали кооперации. Такой тезис может шокировать лишь того, кто неспособен испытать в себе самом чувство той высшей и чисто имманентной обязанности, которая составляет рациональную необходимость. «Долг,— говорит Дюркгейм,— это мораль в той мере, в какой она управляет; это мораль, воспринимаемая как авторитет, которому мы должны повиноваться, потому что она есть авторитет, и только по этой единственной причине»[46]. Прекрасно! Если таков долг, тогда нужно иметь мужество провозгласить, что он несовместим с моралью кооперации. Впрочем, если Дюркгейм-социолог не может решиться на такой вывод, Дюркгейм как человек свободного духа показал всей своей деятельностью, что именно таким и было его подлинное убеждение.
Итак, кооперация и взаимное уважение включают в себя нечто большее, чем иллюзорную автономию, описанную Дюр- кгеймом: они постулируют целостную автономию разума[47]. Когда Дюркгейм напоминает нам, что один индивид сам по себе не способен создать законов морали, то это утверждение не содержит ничего иного, кроме того, что личность (то есть индивид в той мере, в какой он подчиняется нормам обоюдного уважения) не вольна судить обо всем с позиций одного только своего разума. И нет ничего более верного, чем утверждение, что автономия предполагает научное знание как социальных, так и естественных законов, и признание этих законов. Однако социальные законы нельзя считать завершенными, и их прогрессирующее формирование предполагает кооперацию и свободу индивидуального разума. То есть автономия разума, не имея ничего общего с индивидуальной фантазией, противостоит и идее внешнего авторитета, признанного как таковой. Как это весьма глубоко показал Ро, личная автономия состоит в том, чтобы «найти свое место» среди себе подобных. Но для того, чтобы «найти свое место», нужно прежде всего «быть информированным». Одно другому совершенно не противоречит. Следовательно, для того, чтобы воспитать у ребенка автономию, полезно его научно «информировать». Но для этого недостаточно подчинить его обществу взрослых, внушая ему извне доводы такого подчинения. Автономия — это сила, которая приобретается внутренней работой и которая может осуществляться только в недрах кооперации.
Итак, мы видим, что моральная социология и педагогика Дюркгейма может рассматриваться во всех моментах одновременно и как лучшая, и как худшая. Глубокое понимание моральных фактов как фактов социальных, связанных со структурным и функциональным развитием коллективных групп, не мешает ей, однако, впадает в ошибку, когда она отказывается признать существенное различие между кооперацией и принуждением.
Отсюда, что касается педагогики, возникает иллюзия, что через одностороннее уважение можно прийти к специфическим результатам взаимного уважения. Отсюда в моральной психо-
логии — смешение гетерономного характера, свойственного чистому долгу, с радикальной автономией, свойственной добру как таковому. И наконец, в общей социологии — неосновательная ассимиляция того фактического равновесия, которое образует социальное принуждение, с тем идеальным равновесием (тоже социальным, но в другом смысле слова), каким является кооперация, предел и нормативный закон всякой человеческой группировки.
[1] Дюркгейм Э. Моральное воспитание. С. 30.
[2] Там же. С. 33.
[3] Там же. С. 52.
[4] Дюркгейм Э. Цит. соч. С. 80.
[5] Дюркгейм Э. Цит. соч. С. 98.
[6] Там же. С. 121.
[7] Там же. С. 103.
[8] Там же. С. 110.
[9] Там же. С. 112.
[10] Там же. С. 116.
[11] Дюркгейм Э. Цит. соч. С. 123.
[12] В идеалистической этике Канта автономия — это самоопределение воли на основе внутренне присущего ей морального закона, независимо от внешних причин и чувственных побуждений. (Словарь иностранных слов. М., 1949.)
[13] Дюркгейм Э. Цит. соч. С. 125.
[14] Там же. С. 126.
[15] Там же. С. 133.
[16] Дюркгейм Э. Цит. соч. С. 147.
[17] Дюркгейм Э. Цит. соч. — С. 149.
[18] Там же. С. 153.
[19] Там же.
[20] От греч. корней — ненависть и новый.
[21] Там же. С. 155.
[22] Там же. С. 167.
[23] Там же. С. 171.
[24] Дюркгейм Э. Цит. соч. С. 176.
[25] Там же. С. 177.
[26] Там же. С. 178.
[27] Там же. С. 286.
[28] Там же. С. 188.
[29] Дюркгейм Э. Цит. соч. С. 191.
[30] Там же. С. 201.
[31] Там же. С. 205.
[32] Там же. С. 218.
[33] Дюркгейм Э. Цит. соч. С. 224.
1 Там же. С. 260.
[34] Антиномия — противоречие между двумя положениями, признаваемыми одинаково правильными (Словарь иностранных слов. М., 1949).
[35] Дюркгейм Э. Цит. соч. С. 103.
[36] Там же. С. 177.
[37] Там же. С. 176.
[38] Там же.
[39] См., в частности, прекрасную книгу: Ферръе А. Автономия школьников// Педагогические новости. Невшатель-Париж.
[40]Foerster F.N. L’école et le caractère. Trad. Bovet.
[41] См.: Уэллс. Великий современный воспитатель Сандерсон/ Пер. с фр. М.: Париж-Алкан. Изд. 2.
[42] Клапаред посвятил этому главный раздел своей книги «Психология ребенка и экспериментальное поведение». С. 486.
[43] Дюркгейм Э. Цит. соч. С. 125.
[44] Там же.
[45] Там же. С. 126.
[46] Там же. С. ПО.
[47] По этому вопросу, помимо других работ, полезно посмотреть весьма хорошую книгу: Пароди М.Д. Моральная проблема и современное мышление. Изд. 3. Алкан, 1930.
§ 4. Теория М.П. Бовэ
Предпосылки, из которых исходит М. Бовэ, одновременно и близки к предпосылкам Дюркгейм, и далеки от них. Как и Дюркгейм, М. Бовэ считает, что в понимании моральных чувств нельзя отталкиваться от психологических явлений, свойственных отдельному индивиду как таковому. Во всяком случае, хотя Бовэ и говорит все время только об индивиде, но считает, что изолированное существо никогда не сумело бы развить в себе моральных обязанностей, поскольку эти последние не могут быть сведены к адаптации, навыку или инстинктивной аффективности, с которыми их обычно сравнивали. Во-вторых, как Дюркгейм, Бовэ отбрасывает кантианскую попытку понимать под уважением действие рационального правила и стремится, напротив, само правило объяснить уважением, а уважение — эмпирическими условиями самих социальных отношений. Наконец, вместе с Дюркгеймом М. Бовэ тщательно проводит различие между чувством добра и сознанием долга. Но там, где Дюркгейм говорит об обществе как целостности, осуществляющей давление на индивидов, М. Бовэ берет только отношения между индивидами. Поэтому он считает, что достаточно контакта между двумя индивидами, чтобы один начал испытывать уважение к другому и чтобы из этого уважения рождались моральные ценности. Поэтому Бовэ полагает, что анализ сознания отвечает всем требованиям моральной психологии, благодаря чему снимается необходимость социологического обследования. Именно это расхождение в методе, а не расхождение в доктрине и определяет, как нам кажется, основное отличие теории Дюркгейма от теории Бовэ.
Но если, следуя недавно вышедшим работам, принять своего рода параллелизм между социологическим методом, сущность которого — в описании фактов извне, и методом психологическим, для которого социальные факты сохраняют свое значение, даже если их интерпретировать в рамках сознания, то противоположность между Дюркгеймом и Бовэ сводится к весьма несущественным моментам. Социологическая точка зрения несовместима лишь с теми доктринами, которые ищут объяснение морального правила во врожденных реальностях или опыте, свойственном одному индивиду. Но если мы признаем вместе с Бовэ, что для образования обязательного правила необходим контакт хотя бы двух индивидов, то уже вопрос деталей не имеет большого значения: психологи и социологи могут успешно сотрудничать в создании науки моральных фактов.
Именно в таком духе сотрудничества мы и собираемся проанализировать идеи Бовэ после того, как закончили изучение идей Дюркгейма. Идеи Бовэ вряд ли могут быть приняты без принятия идей Дюркгейма (по крайней мере без того, что мы из теории Дюркгейма взяли), то есть они действительно взаимно дополняют друг друга, и метод Бовэ представляется нам необходимым для всякого, кто хочет поставить в рамках эксперимента проблему моральной психологии. Успехи социологических исследований почти заглушили тот интерес, который лет двадцать тому назад проявляли ученые к попыткам дать методологический анализ фактов воли и осознания правила. Именно этим и объясняется недостаточный отклик на те результаты, к которым пришел Бовэ. Но если сравнить выводы замечательной, хотя и редко цитируемой статьи этого автора[1]с теми весьма скудными и обманчивыми результатами, которые с изучением воли дал метод провоцируемой интроспекции, то невольно приходит мысль, что точка зрения, развиваемая в этой статье, на таком фоне заслуживала того, чтобы ее поместили на один уровень с точкой зрения Дюркгейма. Со своей стороны, мы без колебания приписывали этой статье Бовэ приоритет в отношении тех результатов, к которым пришли и мы в ходе наших наблюдений (если только, конечно, трактовать содержащиеся в этой работе Бовэ наблюдения независимо от тех интерпретаций, в рамках которых они были сделаны).
Каковы же условия проявления в сознании чувства обязанности? Ограничивая вопрос проблемой психологии долга (которую он противопоставляет проблеме чувства добра), Бовэ утверждает, что необходимо наличие двух условий, объединения которых достаточно для того, чтобы породить чувство обязанности: с одной стороны, индивид должен получать предписания, а с другой стороны, он должен уважать того, кто их дает. Без предписания не может быть никаких правил, следовательно, никакого долга, но без уважения к тому, кто их дает, эти предписания просто бы не принимались, и, следовательно, правила не могли бы стать обязанностью сознания.
По первому пункту (получение предписаний) мы будем кратки, поскольку он для Дюркгейма и Бовэ является общим. Смысл его сводится к той мысли, что у данного индивида не существует долга, вытекающего из его сознания. В самом деле, во-первых, невозможно было бы свести моральные правила или долг к факторам чисто индивидуальной психологии. Например, для объяснения долга недостаточно обращения к навыку, потому что навык отнюдь не сопровождается чувством обязанности: существуют даже такие навыки, по отношению к которым мы чувствуем долг бороться против них. Но тогда напрашивается вопрос, не может ли в некоторых случаях происходить спонтанное возникновение чувства долга и даже угрызений совести, не связанное ни с каким внешним влиянием? И такого рода гипотезы были. Их породила психология сексуальных явлений. Однако при более тщательном анализе фактов мы замечаем, что без предписаний, полученных от окружающих
(а никакой индивид не избегает в таких областях неисчислимого множества внутренне скрытых или внешне выявленных предписаний), сознание не могло бы прибавить морального суждения к чисто физиологическим впечатлениям удовольствия или депрессии.
И, следовательно, во-вторых, формы поведения, которые индивид применяет к себе самому, нельзя рассматривать как первичные (в действительности они вытекают из межиндивидуальных) формы поведения. Таким образом, приказ или внушение, которое индивид дает себе внутренне, конечно, могут иметь в исходной точке чувство обязанности. Но как раз именно здесь меньше всего можно усматривать аналогию с принципами и приказами внушений, связанных с полученными предписаниями. Например, я решаю работать в такой-то час. Но откуда бы появилось сознание долга, а в случае неудачи — чувство неудовлетворенности, сопровождающее мои поступки, если бы я не научился в течение всего своего детства работать в определенные часы или соблюдать взятые на себя обязательства?
Что касается второго пункта (уважение к дающему предписания), на нем остановимся подробно, поскольку именно здесь проявляется своеобразие теории М. Бовэ. Бовэ считает, что окружающее предписание не повлечет за собой появление в сознании чувства обязанности: ребенку, как и взрослому, предписываются иногда такие правила, по отношению к которым он ограничивается иронической улыбкой или которые вызывают даже бунт его морального суждения. Как же становится возможным психологически это явление, в котором социологи усмотрят интерференцию[2] гетерономных принуждений? Предписание, говорит нам Бовэ, вынуждает не само по себе: для того, чтобы предписание повлекло за собой возникновение в сознании чувства долга, нужно, чтобы оно исходило от индивида, уважаемого тем субъектом, который получает это предписание. При этом не имеет большого значения, является ли содержание этого предписания творчеством самого индивида, или он просто передает предписание, полученное им в готовом виде. Главное заключается в том, чтобы рассматриваемый субъект испытывал к этому индивиду уважение. Тогда и только тогда предписание будет порождать в сознании этого субъекта чувство долга.
Итак, М. Бовэ придерживается концепции, не совпадающей ни с концепцией Канта, ни с концепцией Дюркгейма. Для Канта уважение не является чувством, возникающим, подобно другим чувствам, под влиянием личности или вещи: уважение, по Канту, порождается моральным законом, причем происходит это каким-то совершенно необъяснимым образом. И если, согласно Канту, мы уважаем тех или иных индивидов только в той мере, в какой они воплощают в себе сам этот закон, то для Бовэ, напротив, не закон является источником уважения, но уважение к определенным индивидам приводит к тому, что исходящие от этих индивидов предписания приобретают силу закона в сознании того, кто испытывает уважение к данным индивидам. Таким образом, источником закона является уважение. Для Дюркгейма, как и для Канта, не существует уважения к отдельным индивидам: индивид уважается только в той мере, в какой он повинуется правилу. Однако правило это отнюдь не проистекает просто из разума (как в теории Канта), но, подобно самому уважению, вытекает из авторитета группы. Таким образом, закон, согласно Дюркгейму — это в определенном смысле плод уважения, но уважения индивида к коллективу. На это М. Бовэ отвечает, что если в обществе взрослых уважение к индивиду и уважение к правилу фактически нерасчленимы, то у ребенка, напротив, уважение к индивиду предшествует уважению к правилу. В присутствии своих родителей ребенок непроизвольно испытывает чувство превосходства над ним чего-то высшего по сравнению с ним. Уважение, следовательно, уходит своими корнями в определенные врожденные чувства и зависит от своеобразного соединения страха и привязанности, которые развиваются в результате взаимоотношений ребенка с его взрослым окружением. Отметим в связи с этим, что такое отношение ребенка к своим родителям, по мнению Бовэ, объясняет не только генезис чувства долга. В почтительном отношении детей к своим родителям лежит, согласно Бовэ, психологическая исходная точка религиозного чувства[3]. В самом деле, в результате самого этого уважения маленький ребенок приписывает своим родителям такие моральные и интеллектуальные качества, которые определяют его понятие о совершенстве. Взрослый всеведущ, вездесущ, справедлив и добр. Он является источником как закономерностей природы, так и законов морали. Конечно, ребенок не может спонтанно выражать таких убеждений, поскольку он еще не в состоянии ни формулировать, ни тем более кодифицировать «предпонятий», но они кажутся ему само собой разумеющимися и обусловливают его моральные суждения или представления о мире во всех деталях. Но, как это совершенно справедливо отмечает М. Бовэ, достаточно той напряженности, которая возникает в результате некоторых кризисов, чтобы продемонстрировать, насколько прочны были эти внутренне-скрытые позиции, которые оказались поколебленными только в результате этих обстоятельств кризиса. Открытие ошибки в поведений родителей опрокидывает доверие ребенка. Открытие интеллектуального несовершенства или неожиданного предела силы взрослого разрушает в глазах ребенка веру в мировой порядок. И именно тогда примитивные чувства детей по отношению к своим родителям и, в частности, требование морального и интеллектуального совершенства могут быть перенесены на те идеальные существа, которые предлагаются религиозному сознанию индивида окружающими коллективными представлениями.
Но этим сказано еще не все. Хотя взрослый первоначально является богом для ребенка и предписаний, исходящих от родителей, достаточно для того, чтобы образовать то сознание долга, которое большинством религий отождествляется с божественной волей, тем не менее в формирование морального идеала вмешивается и разум. Как бы, в самом деле, можно было объяснить генезис индивидуального сознания, если бы все с самого начала было гетерономией? М. Бовэ предлагает следующее решение. С одной стороны, разум вырабатывает моральные правила, согласно тем же самым законам, по которым он вырабатывает любое другое правило; затем он обобщает эти моральные правила, связывает их друг с другом и, что особенно важно, прогрессирующе распространяет их на всех индивидов, приходя, таким образом, к универсальности. То есть, приняв предписание, индивид делает из него выводы, которые распространяются также и на того, от кого это предписание исходит. С другой стороны, в ходе умственного развития неизбежна интерференция полученных влияний: предписания перекрещиваются, в той или иной мере вступают в противоречие друг с другом, и чем многочисленней индивиды, пользующиеся уважением того или иного субъекта, тем больше этот субъект вынужден согласовывать между собой отличающиеся друг от друга обязанности. Следовательно, разум неизбежно будет вносить в моральное сознание определенное единство; и именно в ходе этого процесса унификации сознание и изобретает индивидуальную автономию.
Ссылаясь на эти процессы, Бовэ отклоняет то неизбежное возражение, которое адресовали как ему, так и Дюркгейму: каким образом сумеет добро освободиться от простого обычая и каким образом «хорошее» уважение сумеет противопоставить себя уважению «плохому», если сознание ребенка испытывает лишь внешние влияния и если моральные правила являются в своей исходной точке всего лишь предписаниями, обязанными своим происхождением моральному авторитету взрослого окружения? Пока влияния, испытываемые ребенком, ограничены, отмечает Бовэ, то само собой разумеется, что идеал субъекта не будет превосходить идеала его вдохновителей. Но как только появляется перекрещивание влияний, разум вырабатывает целую систему иерархии по отношению к первично полученным предписаниям, и становится возможным прогресс.
Наконец, напомним, что этот процесс развития относится только к осознанию долга. Но, наряду с моралью долга, Бовэ оставляет место и чувствам добра, не пытаясь, однако, дать им психологического объяснения. Именно наличие того внутреннего идеала, который свойственен понятию добра, и гарантирует в конечном итоге соблюдение автономии сознания: «Мы попытаемся разобраться в мотивах нашего уважения, мы подвергнем его критическому анализу, устанавливая для себя самих порядок величин и располагая проявления нашего уважения по их последствиям. Как только перед нами встанет вопрос об уважении, мы подвергнем критическом разбору наши инстинктивные чувства исходя из нашего идеала; мы спросим себя, что именно мы уважаем в объекте нашего уважения и отвергнем уважение низшего порядка»[4]
Такова в общих чертах теория Бовэ. Прежде, чем сопоставлять ее с результатами проведенных нами обследований, попытаемся уточнить, чем она восполняет и в чем она исправляет доктрину Дюркгейма. В этом отношении в социологии следует различать точку зрения статическую, или синхронную, и точку зрения генетическую, или диахронную, следуя весьма удачной терминологии, введенной в лингвистику Соссюром. С точки зрения статической дюркгеймовская теория долга неуязвима, и описание фактов в рамках межиндивидуальной психологии может лишь дополнять социологическое описание, отнюдь его не искажая— вернее, эти два вида описания фактов параллельны, или имплицируются друг в друга. С точки зрения генетической, напротив, из глубокого статического анализа Дюркгейм выводит фатально гипотетическую и генетическую социологию — и это как раз в таком вопросе, где, быть может, психологам и социологам больше уже не удастся с такой легкостью найти точки соприкосновения.
Моральный авторитет и уважение, утверждает Дюркгейм, существуют лишь в той мере, в какой коллектив в целом оказывает давление на индивидуальные сознания. Источником
уважения и обязанности, таким образом, является общество как таковое, и для объяснения генезиса долга недостаточно отношений двух индивидов. Когда один индивид испытывает уважение к другому, говорит Дюркгейм, это происходит только потому, что этот последний облечен социальным авторитетом: родители и воспитатели имеют влияние на ребенка потому, что в них воплощена мораль группы. Этому несколько рискованному тезису Дюркгейма М. Бовэ противопоставляет факты детской психологии: ребенок уважает в своих родителях людей как таковых, и если он принимает мораль группы, то прежде всего потому, что мораль эта воплощается в индивидах, пользующихся его уважением.
Со статической точки зрения постоянства и функционирования социальных явлений эта проблема, которая в некоторых отношениях напоминает проблему реки и берегов, не имеет большого значения: огромное большинство предписаний, внушаемых взрослым ребенку—это и есть правила морали группы; и поскольку эти правила, прежде чем быть переданными детям, сформировали личность их родителей, то бессмысленно ставить вопрос о том, уважает ли ребенок эти личности, потому что они подчиняются этим правилам, или же он уважает эти правила, потому что они воплощены в этих личностях.
С точки зрения генетической, напротив, важно знать, можно ли говорить о социальном отношении начиная уже с двух индивидов, или же для образования элементарных моральных чувств необходима организованная группа. В этом вопросе аргументация Бовэ представляется нам более правильной, чем аргументация Дюркгейма. С одной стороны, неоспоримо, что чувство авторитета и уважения появляется у ребенка в течение двух первых лет жизни и раньше языка — как только маленький открывает в большом такое существо, которое одновременно и сходно с ним, и бесконечно его превосходит. Смешанное чувство симпатии и страха, вытекающее из этой ситуации, точно объясняет, почему ребенок перенимает примеры, а когда выучивается говорить, то также подчиняется предписаниям, исходящим от родителей, и почему к простому подражанию так рано добавляется чувство правила и обязанности. Раз уж все авторы единодушно начинают связывать уважение с правилом, то эти элементарные впечатления (о которых мы только что говорили) нужно относить прежде всего к разряду факторов уважения. В отношении наиболее примитивных правил, относящихся к еде, сну, туалету и другим аналогичным формам поведения младенца, не может быть никаких сомнений: младенец принимает их не потому, что они распространены в окружающей социальной группе и во всех цивилизованных семьях, но потому, что они внушены взрослыми, которые предоставляются ребенку одновременно и привлекательными, и грозными. С другой стороны, даже при самом поверхностном наблюдении нетрудно заметить, что в последующие годы своей жизни ребенок повинуется с равным успехом предписаниям как частного, так и общего характера. Если бы прав был Дюркгейм, то дети должны были бы уважать только те правила, которые соблюдают сами родители, то есть правила, которые, прежде чем быть переданными детям, исходили бы от группы, однако это совсем не так. Когда я прошу своих детей не прикасаться к моему рабочему столу, то это правило становится одним из законов мира, и для этого совершенно нет необходимости, чтобы такому правилу был подчинен и я сам и чтобы я казался им священнослужителем общества. Они соблюдают это предписание просто потому, что я их отец.
Мы придаем такое значение этому генетическому анализу не потому, что он имеет большое значение для понимания механизма долга в данном, уже полностью сложившемся обществе, но потому, что он утверждает тот метод, которому следовали мы сами в ходе всей настоящей работы. Общество начинается с объединения двух индивидов: как только отношения этих двух индивидов видоизменяют природу их поведений и как только, следовательно, становится возможным описать все явления в равной мере как в рамках межиндивидуального сознания, так и в глобальных рамках социологии в собственном смысле слова. В самом деле, если оставить в стороне специальный вопрос о генезисе уважения, то в остальном параллелизм между тезисами Бовэ и Дюркгейма представляется нам неизменным. Так, Дюркгейм объясняет долг в его гетерономной форме социальным принуждением, свойственным конформистским обществам, а развитие индивидуального сознания связывает с социальной конденсацией и социальной дифференциацией и индивидуализмом, который отсюда вытекает. Точно так же и Бовэ объясняет элементарный долг уважением маленьких по отношению к большим, а прогрессирующую автономию сознаний — перекрещиванием полученных влияний.
В сущности, Дюркгейм и Бовэ описывают одни и те же механизмы, хотя и описывают их разным языком.
Но если между принимаемой этими двумя авторами терминологией имеет место параллелизм, а не противоречие, то следует добавить, что обе теории друг друга взаимно дополняют, ибо без рассмотрения формы совокупности типов обществ, предлагаемой Дюркгеймом, психологическое объяснение, выдвигаемое Бовэ, не смогло бы учесть всех аспектов морального развития.
В отношении тезисов М. Бовэ, по нашему мнению, следует поднять две проблемы: проблему уважения детей к своим родителям, с одной стороны, и проблему освобождения индивидуальных сознаний, с другой.
Несмотря на возражения Дюркгейма, мы вполне можем принять мысль о том, что в уважении маленького ребенка по отношению к его родителям имеются психологические данные, независимые от структуры окружающего общества. Но если родители являются в глазах детей богами и если правила примитивной морали полностью сводятся к предписаниям родителей, то может возникнуть вопрос, как же становится возможным прогресс (не в отношении, конечно, индивида, но в отношении самой истории моральных идей). Для того, чтобы ребенок стал способен судить о своих родителях, ему достаточно открыть точки зрения, отличные от тех, к которым он привык, и осознать какой-то моральный идеал, высший по отношению к любой отдельной личности. Этого достаточно для того, чтобы он, таким образом, перестал обожествлять и освободил свое сознание настолько, чтобы оно стало доступно любому новшеству. Но как смогло бы сознание когда бы то ни было постичь высший по сравнению с освященным обычаем моральный идеал в примитивных геронтократических обществах (а если Бовэ прав, то чем более общество примитивно, тем более герон- тократическим оно должно быть)? Даже в случае перенесения сыновних чувств на коллективные религиозные символы, разве могли бы боги стать лучше, чем люди, или мистические правила нравственней, чем привычные предписания? Чтобы человечество придало богам моральную чистоту без примеси, нужно ждать наиболее развитых религий: как бы ни стремились низшие религии достичь этой чистоты, нравы и намерения примитивных божеств не могут выйти за рамки обычаев и правил реального общества.
Как же объяснить возможный выход из этой ситуации?
Именно здесь нам и кажется уместным прибегнуть к дюркгеймовскому рассмотрению совокупности общества. Чтобы поднять богов над ними самими и выйти за пределы морали обязательных предписаний во имя морали автономного сознания, необходим двойной процесс одухотворения, уважения детей по отношению к родителям, с одной стороны, и освобождения индивидуальных сознаний, с другой. Для того, чтобы перекрещивание влияний, которым Бовэ объясняет такого рода процессы, производилось эффективно, необходима в качестве первого условия достаточная плотность и достаточная дифференцированность социальной среды. Как это показал Дюркгейм, именно социальная конденсация и дифференциация, которая из нее вытекает, и способны, в силу самой своей природы, объяснить освобождение индивидуальных сознаний. Тогда и только тогда индивид приобретет способность судить о предписаниях, которые он получает от предшествующих поколений. Только тогда уважение детей к родителям сможет подчиниться контролю разума, а моральное сознание сможет расположить над личностями идеал добра, трансцендентный по отношению ко всем понятиям долга и ко всем предписаниям.
Но действительно ли мы снимаем трудности, дополняя таким образом точку зрения Бовэ точкой зрения Дюркгейма? Обратимся к самому ребенку и сравним обсуждаемые тезисы с результатами, полученными в результате обследований, о которых говорили выше. Коротко говоря, доктрина Бовэ полностью соответствует фактам, когда речь идет об исходной точке детской морали, но в отношении эволюции сознания ребенка придерживаться духа этой доктрины мы можем только в том случае, если раздвинем ее рамки и будем различать два типа уважения.
В доктрине Бовэ мы встречаемся с трудностью, совершенно аналогичной той, которую вызывает теория Дюркгейма (кстати, одного этого обстоятельства могло бы быть уже достаточно, чтобы подтвердить наличие параллелизма между обеими концепциями): если всякий долг исходит от личностей, высших по отношению к ребенку, то как же этот ребенок приобретет автономное сознание? Если оставаться в рамках морали чистого долга, такая эволюция представляется нам необъяснимой. Поскольку содержание всякого долга, согласно самому определению, соответствует содержанию правил, принимаемых самими родителями, мы не можем себе представить, как бы могла мораль долга позволить ребенку изменить эти правила и судить о своих родителях; объяснить это явление в состоянии только образование внутреннего идеала, то есть морали добра. Достаточно ли перекрещивания влияний и вмешательства разума для того, чтобы объяснить появление этого идеала? Не думаем. Нетрудно понять, как под влиянием противоречий, вызванных перекрещиванием предписаний, разум приобретает способность уточнять смысл обязанностей, даже обобщать их содержание, короче говоря, полировать и кодифицировать моральную материю. Но в гипотезе Бовэ разум не способен ничего предписать: он носит индикативный, а не императивный характер. Итак, из гетерономии, свойственной ряду предписаний, нельзя было бы выйти, даже усложняя этот ряд до бесконечности: только законодательная власть, предоставленная разуму, может привести к автономии.
Но в противоположность Дюркгейму, который сделал все, чтобы замкнуть свою систему на себе самой, Бовэ оставляет путь открытым и даже призывает нас продолжить его анализ. Он не только проводит различие между чувством долга и сознанием добра, не пытаясь, подобно Дюркгейму, ассимилировать постфактум эти не сводимые друг к другу результаты, но также, понимая под уважением способное к всевозможным комбинациям отношение одной личности к другой, само уважение рассматривает как различное в зависимости от конкретных психологических состояний.
Вот почему, помимо примитивного уважения низшего к высшему или уважения «одностороннего», мы считаем возможным выделить уважение «взаимное» , к которому стремится индивид, когда он входит во взаимоотношение с равными себе или когда высшие по отношению к нему стремятся стать ему равными. Почти материальный элемент страха, который играет существенную роль в одностороннем уважении, тогда исчезает, уступая место исключительно моральному страху пасть в глазах уважаемого индивида: потребность быть уважаемым уравновешивает, следовательно, потребность уважать, и обоюдности, вытекающей из этого отношения, вполне достаточно для того, чтобы уничтожить какой бы то ни было элемент принуждения. Заодно исчезает и предписание, сменяясь взаимным соглашением, и правила теряют свой характер внешнего долга, поскольку теперь они принимаются добровольно. Более того, поскольку правило подчинено теперь законам обоюдного уважения, то именно эти законы, рациональные по своей сущности, и будут образовывать подлинные моральные нормы. Следовательно, разум приобретает свободу конструировать свой план действий в той мере, в какой это действие остается рациональным, то есть в той мере, в какой соблюдается его внутренняя и внешняя связность, а индивиду удается разместиться в такой перспективе, с которой согласуются другие перспективы. Итак, автономия приобретается по ту сторону «отсутствия потребности в законе» и гетерономии.
Но нужны ли такие усложнения и не достаточно ли для описания всех этих фактов терминологии Бовэ? Попытаемся вкратце выразить наши наблюдения в рамках одностороннего уважения, и мы увидим тогда, имеет ли наша дуалистическая терминология свои преимущества, или она создает только неудобства.
Возьмем двух детей одного и того же возраста, принадлежащих к той стадии кодификации правил, основные черты которой мы наблюдали в возрасте около 11 лет. Каждый из этих детей, не переставая уважать личности другого, сможет попеременно брать верх над своим партнером. Таким образом, никогда не бывает полного равенства, разве только юридически и в качестве идеала.
Следовательно, мы могли бы выразить факты взаимного уважения следующим образом:
- А дает предписание В.
- В принимает это предписание, ибо он уважает А (одностороннее уважение).
- Но А мысленно ставит себя на место В (это было бы уже новым фактом, который противостоит эгоцентризму начальных стадий).
- Следовательно, А чувствует и себя обязанным соблюдать те предписания, которые он дал В.
С другой стороны, подобно тому, как долг по отношению к самому себе является результатом своего рода переноса долга по отношению к другому, так и взаимное уважение можно было бы рассматривать как вытекающее из целой серии последовательных переносов одностороннего уважения: уважение, ограничивающееся сначала родителями, переносилось бы ребенком сначала на взрослых вообще. Затем на старших, и, наконец, также на взрослых вообще, затем на старших и, наконец, также на своих ровесников, откуда бы вытекало прогрессирующее расширение содержания долга на всю совокупность индивидов, включая себя самого. Все формы уважения имели бы источником моральных обязательств одностороннее уважение, и их общий характер объяснялся бы первоначальным объектом этого одностороннего уважения.
Такая терминология имела бы то преимущество, что она подчеркивала бы функциональное единство явления уважения. Кроме того, и тем самым она бы имела тенденцию приблизить друг к другу, при этом отнюдь их не сливая, мораль добра и мораль долга. Всегда и повсюду мы имели бы долг в той мере, в какой бы имело место уважение, предписание и, следовательно, правило. С другой стороны, чувство добра рождалось бы из той самой тенденции, которая толкает индивидов уважать друг друга и мысленно переноситься на точку зрения других. В связи с кооперацией и взаимным уважением мы различаем правила «конституированные» , вытекающие из обоюдных соглашений, и «конституирующие» нормы, определяющие сами законы обоюдного уважения: в терминологии Бовэ конституированные правила составляли бы не что иное, как долг, на каком бы уровне эволюции долг ни находился, а нормы конституирующие определяли бы добро.
Сама такая возможность выражения наших выводов в терминологии Бовэ достаточно ясно показывает, насколько наши собственные исследования продолжают его анализ и насколько существующие между нами расхождения сводятся лишь к терминологии. Выражение наших результатов в терминологии Бовэ делает очевидным тот вывод, на котором мы особенно настаивали: вывод об относительной разнородности добра и долга. В самом деле, как признавал и сам Бовэ, в форме долга нет ничего такого, что бы препятствовало его содержанию соответствовать добру: долг является обязательным не в силу своего содержания, но благодаря тому факту, что он исходит от индивидов, пользующихся уважением. Можно, следовательно, иметь долг, не только чуждый морали (Бовэ приводит в качестве примера обязанности обычая), но даже аморальный с точки зрения противоположности морали обоюдного уважения: индивид, который повинуется, испытывает, несомненно, чувство добра в той мере, в какой он уважает другого и подчиняется другому из уважения. Но это отнюдь не предрешает ценности предписаний, исходящих от индивида, пользующегося его уважением.
Итак, если таким образом проводится, в сущности, различие между уважением односторонним, источником долга, содержание которого юридически чуждо добру (хотя, естественно, фактически могло бы и совпадать с содержанием морали и добра), и идеалом обоюдного уважения, определяющим само добро в том виде, в каком оно появляется рано или поздно в моральном сознании — то не проще ли выделить особый тип уважения под названием взаимного уважения, существенной особенностью которого как раз и будет свойство образовывать чувство добра? Если мы не хотим делать из понятия добра платоновского идеала, что было бы непонятно с психологической точки зрения, но понимаем его как форму равновесия, имманентного сознанию, то следует установить качественную разницу между односторонним уважением, которое ведет к принятию гетерономных норм, и уважением взаимным, для которого нет другого закона, кроме самой взаимности этого уважения, и которое ведет, таким образом, к образованию норм, внутренних по отношению к его собственному функционированию. Конечно, можно сказать, что если А уважает В, и наоборот, это значит, что сначала А был уважаем В, а затем сам встал на точку зрения В. Но именно здесь и имеет место совершенно новая операция по сравнению с простым уважением: если В ограничится уважением к А без взаимности, то этот В будет воспринимать как долг все исходящие от А предписания, сколь бы произвольны они ни были и как бы они ни были чужды законам обоюдного уважения. И напротив, как только А отождествит себя морально с В и подчинит, таким образом, свою собственную точку зрения законам обоюдного уважения, результаты этого взаимного уважения окажутся совершенно иными, потому что нормы, отныне принятые, с необходимостью становятся внутренне присущими самому этому обоюдному уважению.
Конечно, мы охотно согласимся с тем, что на деле повсеместно существуют проявления одностороннего уважения и межиндивидуального принуждения. Полное равенство существует только юридически. Следовательно, вполне возможно, что обоюдное уважение нигде не встречается в чистом состоянии и образует лишь идеальную форму равновесия, к которому стремится одностороннее уважение, когда неравенство в возрасте или социальном авторитете сами имеют тенденцию постепенно исчезать. С этой точки зрения терминология Бовэ, несомненно, более правильна, чем наша, но это, видимо, за счет определенных трудностей в других пунктах. Что такое, в самом деле, «перенесение» ? Можно ли сказать, что чувство, меняя объект, остается тождественным себе самому? Не являемся ли мы жертвой генетической иллюзии, когда постулируем постоянство тенденции на протяжении всей ее истории и всех ее трансформаций вместо того, чтобы определять реальности в зависимости от той конкретной системы, в которой они размещены в рассматриваемый момент их развития? Подойти к тому, чтобы строго разграничивать синхронное и ди- ахронное — это уже дело нюансов и дозировки. Поскольку взаимное уважение вытекает для Бовэ из уважения одностороннего, то оно в теории Бовэ тождественно этому последнему, или во всяком случае основано на нем. Для нас же, поскольку мы помещаем взаимное уважение в другую систему равновесия, чем уважение одностороннее, очевидно, что между ними следует проводить различие.
Впрочем, во всем этом обсуждении проблемы существенен только один вопрос. Образуют ли взаимное уважение и кооперация подлинные состояния, или они образуют предельные формы равновесия — это не имеет существенного значения. Единственно важное действие кооперации в развитии морального сознания определяется тем, что она имплицирует различие факта и права — эффективного повиновения и идеала, независимо ни от каких реальных предписаний. Если бы действовали только одностороннее уважение и социальное принуждение, то моральное добро было бы дано раз и навсегда в несовершенной и подчас карикатурной форме, которую ему приписывают ходячая мораль и правила нашего общества. Но вступает в действие кооперация и взаимное уважение, включающее в себя имманентные нормы, никогда не исчерпываемые «конституированными» правилами. Они играют незаменимую роль катализаторов и придают направление всей эволюции моральных фактов. С этой точки зрения нет смысла определять, до какой степени эти новые реальности фактически отдифференцировываются от принуждения и одностороннего уважения. Важно только твердо усвоить, что в психологии норм последовательны состояния — это еще не все: сама «величина вектора» , как говорит Лаланд, главенствуют над всем остальным. В этом отношении различия в терминологии, которые отделяют нас от Бовэ, отнюдь не препятствуют основному сходству методов и результатов.
[1] Бовэ М. Условия обязанности сознания// Психологический год. 1912.
[2] Интерференция — явление взаимодействия волн, исходящих из разных источников (Словарь Ушакова).
[3] Бовэ М. Религиозное чувство и психология ребенка// Сб. Педагогические новости. 1927.
[4] Бовэ М. Религиозное чувство и психология ребенка// Сб. Педагогические новости. 1927. С. 142.
§ 5.Точка зрения Ж.М. Болдвина
Для соблюдения хронологической последовательности теорию Болдвина следовало бы рассматривать до анализа теории Бовэ. Но поскольку, защищая весьма аналогичные положения, Болдвин менее точен в манере постановки проблемы, чем Бовэ, то просто удобней изучить вначале доктрину Бовэ, с тем, чтобы более понятной стала доктрина его предшественника. Кроме того, Болдвин занимает как раз промежуточное положение между Дюркгеймом и Бовэ: следовательно, в изложении его теории нам будет значительно легче соблюдать лаконичность, чем если бы мы проследили развитие теорий, относящихся к морали ребенка, шаг за шагом, в строго хронологическом порядке.
Известно, что для Болдвина психологические исследования и исследования социологические должны быть параллельны, потому что индивидуальное сознание и сознание коллективное являются взаимозависимыми: коллективное сознание не содержит в себе ничего, кроме «обобщения» содержания индивидуального сознания, но и наоборот (и здесь Болдвин близок к социологам): в индивидуальном сознании нет ничего, что бы не вытекало из непрерывной коллективной работы[1].
Наиболее известный пример солидарности социального и индивидуального (фундаментальный пример с точки зрения моральной психологии Болдвина) — это пример осознания своего «Я». Что может быть более интимным и более строго индивидуальным, чем чувство своей собственной сущности, отличной от других? В своем знаменитом анализе Болдвин показал, что в действительности это чувство рождается из межиндивидуальных действий и в особой степени из имитации. Будучи очень далек от сознания своей личности, младенец игнорирует себя в качестве субъекта и располагает субъективные состояния в той же плоскости, что и физические образы. Это так называемая «проекционная» стадия. Как же ребенок приходит к тому, чтобы открыть себя самого? Что касается его собственного тела, нетрудно понять, что он осознает его лишь благодаря прогрессирующему сравнению с телом другого — сравнению, идущему в ногу с научением имитации: именно потому, что младенец 11-12 месяцев воспринимает зрительно рот другого и подражает его движениям, он и выучивается располагать свои различные ротовые ощущения в аналогичной последовательности и т.д.; то же самое в отношении психических качеств: лишь имитируя поведение другого, ребенок открывает себя как действующего субъекта. Таким образом, совершается переход к «субъективной» стадии, начиная с которой индивид сознает, что он обладает своим собственным «Я» , тождественным «Я» окружающих его индивидов. Но когда внимание ребенка уже оказалось привлеченным к нему самому, он становится способным и на обратный процесс: придавая себе самому все формы поведения, наблюдаемые у других, он одновременно выучивается приписывать другим свои чувства и свои намерения, которые он осознает в себе самом. Так складывается «эжективный» процесс, чередование которого с предыдущими процессами определяет всю индивидуальную жизнь: в самом деле, именно возвратно-поступательное движение «выброса» и имитации и обеспечивает равновесие между осознанием собственного «Я» и знанием других после того, как обеспечена их взаимная разработка.
После того, как это определено, нетрудно понять, что представляет собой моральное сознание по Болдвину. Моральное сознание, согласно Болдвину, появляется тогда, когда «Я» не находится больше в гармонии, когда возникают противоречия между различными внутренними тенденциями, которые это «Я» составляют (тенденции, относительно которых мы только что установили, что они — внешнего происхождения). Откуда же возникает этот недостаток гармонии? Причина в том, что ребенок рано или поздно вынужден повиноваться и, повинуясь взрослому, он должен приобрести совершенно новый опыт. Повиновение — это не простая имитация и не простой «выброс»: повиновение создает новое «Я», частицу «Я», которая доминирует над другими «Я» . В самом деле, выучиваясь повиноваться, ребенок создает тем самым то, что Болдвин называет «идеальным «Я»: «Я», подчиненное решениям взрослого, то есть «Я» , скопированное с их стоящего над ним «Я» . Повиновение образует, таким образом, своего рода трансцендентную имитацию, сопровождаясь своеобразными субъективностью и выбросом: такого рода имитация и выброс — это не что иное, как моральное сознание и оценка актов в соответствии с этим сознанием. Это, таким образом, нечто близкое к идее Бовэ, в соответствии с которой полученные предписания создают внутреннюю обязанность. Болдвин, как и Бовэ, настаивает на том, что врожденного долга не существует: всякая обязанность вытекает из давления социального окружения. Но раз уж указания получены, добавляет Болдвин, они внедряются настолько прочно, что это создает новое «Я» . «И сущность этого “Я”, находящаяся в соответствии с тем, каковы были эти указания и тем, что должно быть сделано — это и становится раз и навсегда сознанием»1. Следовательно, такое идеальное “Я” — это просто “Я” отца или любого другого «образца для подражания» . Отец — это не я — говорит ребенок,— но я способен стать подобным ему, это мое идеальное “Я”, моя конечная модель, мой долг, находящийся у меня перед глазами» [2] [3].
Таким образом объясняется то удивительное согласие, которое существует между содержанием индивидуальных сознаний и требованиями общества. Моральное чувство возникает в обществе, потому что оно возникает в каждом индивиде, но в каждом индивиде оно существует именно потому, что оно уже было в обществе. Вот один из тех генетических кругов, которыми природа так часто решает проблему развития[4]. Такого рода мысль кажется трюизмом или объясняющейся поверхностным восприятием. Но если подумать, с какой глубиной Болдвин показывает связь развития самого «Я» с жизнью сообщества, то нельзя не признать реальной ценности только что процитированной формулы. В самом деле, в жизни взрослого моральные чувства находятся в тесной зависимости от мнения другого: самые интимные из наших суждений, которые мы относим к себе самим, подчинены тому же влиянию: мы судим о себе до определенного момента, под влиянием упреков и похвал, которые нам адресуют те, кто нас знает» [5].
Таким образом, преодолеваются те теории, которые пытались свести формы обязанности к формам психологии индивида как такового (например, к навыку или симпатии). Долг не сводим к нашим спонтанным навыкам, провозглашает Болдвин: он есть «навык обуздывать свои навыки» [6]. Что касается симпатии, сама по себе она не содержит никакой морали: для того, чтобы быть хорошим, недостаточно быть чувствительным. Еще необходимо, чтобы симпатия получила направленность и сделалась беспристрастной. Благодаря имитации и эжекции симпатия естественна для «Я», но для того, чтобы эта симпатия приобрела моральный характер, нужен общий закон, система правил.
Как же индивид приходит к сознанию такого правила или такой общей нормы, которая определяет добро? Этот процесс в своей исходной точке начинается с того, что ребенок привыкает к присутствию в нем чего-то такого, что представляет его отца, мать и вообще личность, творящую закон»1. И обязанности «возрастают, а отнюдь не уменьшаются с возрастом, потому что примеры для подражания становятся все более и более многочисленными»[7].
В ходе второго этапа ребенок применяет к каждому выработанные таким образом законы. В самом деле, всякое свойство, приобретенное посредством имитации, порождает реакцию. «Когда ребенок повиновался и путем повиновения выучил закон, он сам начинает создавать закон для других существ в доме. И его закон становится, таким образом, «общим законом»[8].
Этот общий закон абсолютен по двум соображениям. С одной стороны, благодаря полученным предписаниям, или, как говорит Болдвин, «приказам» , исходящим от окружения, этот закон становится императивом. С другой стороны, прилагая закон к каждому, ребенок открывает, что на практике никто, даже «личности, творящие закон», не повинуются ему с абсолютной неукоснительностью. Однако, вместо того, чтобы ослабить веру в закон, это открытие, напротив, приводит к тому, что ребенок начинает помещать моральный закон над отдельными индивидами.
Благодаря этому процессу идеал меняется по самой своей природе. До сих пор моральное добро было связано с конкретными примерами: «Для ребенка в течение всего переходного периода, который он должен пройти, прежде чем придет к подлинному моральному “Я”, закон воплощен в личности. Это по существу “проекционное” “Я”, которое нельзя себе представить в деталях и которое нельзя предвосхитить»[9]. И напротив, по мере того, как ребенок замечает, что никто в действительности до конца не повинуется закону, он учится ставить закон над волей конкретных людей и воспринимать его как абсолют, выходящий за пределы произвола или авторитета самих родителей.
- Там же. С. 295.
- Там же. С. 54.
Отсюда третий и последний этап, в ходе которого понятие идеального добра наполняет содержанием закон. В самом деле, до сих пор закон существовал только как своего рода обобщение или в некотором смысле сублимация полученных предписаний: отделенные от личностей «приказы» возводились в ранг абсолюта. Теперь же, благодаря работе интеллекта над практикой жизни, содержание закона вырабатывается автономно: «Когда ребенок размышляет над социальными отношениями и начинает приобретать навык умственного подчинения, которого, в свою очередь, он требует от других, то мы видим появление в нем новой сущности. Уже нет больше ни частичного понятия, ни какого-либо частичного наброска, никто не соответствует в точности его идеалу личности».
Таким образом, объясняются одновременно и возможность морального прогресса, и внутренняя свобода сознания: индивид «теперь брошен в море интеллектуальных бурь и умственных предприятий, которые своей непрерывной мобильностью, своим принятием все более и более высокого идеала и своим отказом от него делают возможной социальную жизнь и социальный прогресс»[10] [11].
Таковы основные тезисы моральной психологии Болдви- на. Но может ли нас удовлетворить в полной мере эта интерпретация соотношений между сознанием долга и моралью добра? Это и следует сейчас проанализировать, перенеся дискуссию по возможности на конкретную почву тех наблюдений, которые содержатся в этом томе.
Отметим прежде всего, что без вмешательства способности к рассуждению, на чем особенно настаивает Болдвин, социальные процессы, к которым обращается автор, сами по себе не могли бы объяснить развития автономии сознания. Мы вполне можем понять, отталкиваясь от имитации и эжекции, каким образом ребенок инкорпорирует в свое «я» приказы, исходящие от социального окружения, и в конечном итоге воспринимает закон как нечто высшее по сравнению с индивидами. Но без вмешательства, которое Болдвин приписывает практическому разуму, закон этот никогда не будет ничем, кроме простого обобщения полученных предписаний. Как же Болдвин избегает этого следствия? Он делает это, вводя как своего рода случайный фактор сам интеллект ребенка, который, как он считает, перерабатывает содержание предписаний и конструирует личный идеал.
Однако в таком виде доводы, привлекаемые Болдвином для объяснения морального развития, могли бы показаться несколько разнородными; с одной стороны, мы имели бы функционирование социальных отношений, источник конформизма и долга, с другой стороны, индивидуальный интеллект, источник автономии и морали добра. Общеизвестно, насколько сам Болдвин пытался уже в своей «Генетической логике» рассмотреть эволюцию детского разума с учетом социальных факторов, о которых только что шла речь в связи с моралью. Логика, как и долг, начиналась бы, таким образом, просто с отражения давления окружающей среды. Это «синдоксическая»[12] фаза, соответствующая в моральной сфере простому послушанию. Затем, благодаря функционированию эжекций и обобщениям, характеризующим дискуссию, рефлексию и дискурсивную логику, логические правила (как и правила моральные) завершались бы возвышение над индивидом. Это «синномическая» фаза, соответствующая внутреннему идеалу морали добра.
Следовательно, при таком рассмотрении детского интеллекта, которое предлагает Болдвин для объяснения освобождения сознания от навязываемых извне императивов, невозможно было бы избежать следующего противоречия: рациональная логика рождается из тех социальных процессов, которые она надеется преодолеть, когда речь идет о моральной психологии. Логика и мораль действительно полностью параллельны, и если принять вместе с Болдвином, что обе они развиваются в коллективном взаимодействии, то мы не имеем права обращаться к одной для объяснения трансформации другой. Логика, как и мораль, начинается с конформизма и завершается автономией. Если мы хотим учитывать эту эволюцию, то нужно объяснять ее изменениями, которые внутренне присущи самому социальному поведению.
Вопрос, следовательно, сводится к тому, чтобы определить, в состоянии ли социальная психология Болдвина разъяснить нам, каким образом принуждение уступает место кооперации, или же в теории Болдвина, как у стольких других исследователей, отношение принуждения имеют в конечном итоге тенденцию главенствовать над отношениями кооперации.
В этой связи, как нам кажется, в доктрине Болдвина возникает в основном две трудности. Говоря о примитивных стадиях, Болдвин объясняет мышление ребенка имитацией и давлением социального окружения, не учитывая в достаточной мере эгоцентризма, имманентного элементарному сознанию. Когда же речь идет о высших стадиях, ему не удается в достаточной мере показать интериоризацию социального в самом сознании и увидеть в законах обоюдного уважения рациональную норму, придающую общим правилам ту автономию, без которой невозможна эта интериоризация. По первому пункту мы можем быть лаконичны, поскольку он касается в большой мере психологии интеллекта, чем теории моральных фактов. Болдвин замечательно показал, насколько «адуалистично» примитивное сознание, располагающее в одной и той же плоскости и внутреннее, и внешнее, и субъективное, и объективное, и наконец, психическое и само физическое. Но он не заметил, (так, во всяком случае, нам кажется), что подобного рода «адуализму» с необходимостью соответствует иллюзионизм такой точки зрения, согласно которой индивид помещает себя в центр всего и все объясняет, исходя из этой эгоцентрической перспективы.
В интеллектуальной психологии это и есть тот самый эгоцентризм, который, как нам кажется, объясняет свойственные ребенку логику и каузальность: трудность перестроить отношения, построить объективные каузальные ряды и т. д. С точки зрения социальной и моральной именно этот эгоцентризм объясняет, почему ребенок, совершенно абсорбируясь в других (с точки зрения подчинения получаемым извне примерам и предписаниям), примешивает к каждому коллективному поведению неизмененный элемент индивидуальной интерпретации и неосознанной деформации. Отсюда же вытекает та своеобразная позиция, которую занимают маленькие дети по отношению к правилам игры, расцениваемым ими в качестве исходящих от родителей императивов, и то своеобразное сочетание уважения к букве закона, с одной стороны, и фантазии в его применении, с другой.
Следовательно, присоединяясь к глубокой теории Болдвина о генезисе осознания «Я», мы считаем необходимым дополнить ее теми выводами, которые напрашиваются в связи с изучением роли имитации. Конечно, после анализа работ этого автора нельзя не согласиться с тем, что «Я» познается только при сопоставлении с «Я» другого. Но имитация никогда бы не дала нам возможности заметить в себе то, что в нас есть общего с другим. Чтобы открыть себя в качестве отдельного индивида, необходимо непрерывное сравнение, порожденное противоречиями, спором и взаимным контролем. Поэтому осознание индивидуального «Я» появляется значительно позднее, чем осознание более обобщенных категорий, присущих нашей психологии. Именно поэтому ребенок долгое время может оставаться эгоцентричным (вследствие отсутствия сознания своего» Я» ), не прекращая при этом абсорбироваться в других: только знание своей собственной природы с ее ограничениями и ее ресурсами делает нас способными выйти из самих себя, чтобы сотрудничать с другими. Осознание индивидуального «Я», таким образом, является одновременно и продуктом, и условием кооперации.
Итак, мы подходим ко второму вопросу, к вопросу о высших стадиях и автономии сознания. Могут ли, как полагает Болдвин, «синномические» логические правила и соответствующие им правила моральные обеспечить свободу разума? Если ограничиться данными определениями, то кажется, что это действительно так. «На логических стадиях социальной культуры, — пишет Болдвин,— индивид рано или поздно приходит к определенной критике социальных формул, принимая их полностью или отбрасывая в них ту или иную деталь, соответственно своим индивидуальнымм суждениям. Таким образом, синдоксическое становится индивидуальным и синномическим»[13]. Но если посмотреть, каким образом Болдвин объясняет генезис и функционирование этого «синдоксического» социального состояния, то остается гораздо меньше уверенности, что процесс, к которому Болдвин обращается, действительно достаточен для того, чтобы учесть противоположность, существующую между результатами кооперации и результатами принуждения. В самом деле, выберем какое-либо предписание и передадим его нескольким индивидам с помощью механизма «реакции». Даже распространившись на всю социальную группу и будучи возведено в абсолютный высший по отношению к индивидам закон, такое правило не могло бы содержать никакой новой ценности на основе одного лишь факта своей всеобщности: во всех социальных группах существуют обычаи, которые приняты всеми, но которые от этого не становятся менее иррациональными или даже аморальными. Индивидуальная критика, при помощи которой Болдвин определяет «синномическое» , сможет на деле трансформировать «синдоксическое» содержание правил в содержание рациональное и соответствующее моральному идеалу только при единственном условии,— если за «конституционными» правилами действует система «конституционных» норм. Для того, чтобы совокупность обычаев приобрела новую ценность перед лицом автономного сознания, недостаточно, чтобы эти обычаи были ратифицированы после дискуссии большинством или даже всей совокупностью индивидов: нужно еще, чтобы ратификация эта вытекала из подлинного согласия, основанного на законах обоюдного уважения, конституирующих разум. Конечно, говоря об индивидуальной критике, рефлексии и дискуссии, Болдвин имеет в виду сам разум. Но было бы иллюзией считать, что функционирование имитаций и реакций, вырабатывающих «Я» и обеспечивающих равновесие между индивидом и социальной группой, достаточно для того, чтобы объяснить развитие этих рациональных норм. Единственное, что учитывают такого рода механизмы — это тот факт (впрочем, весьма существенный), что индивид, несмотря на свой эгоцентризм, начиная с первых стадий, находится под властью целой системы правил, императивных и внешних по отношению к нему. Но для того, чтобы перейти отсюда к рациональному закону, внутреннему по отношению к сознанию, нужно нечто большее, чем простая ратификация правила индивидуальным интеллектом: нужно, чтобы основанные на обоюдном уважении отношения нового типа, отношения между равными индивидами, вытеснили эгоцентризм и предложили интеллектуальному и моральному сознанию нормы, способные усовершенствовать содержание самих общих законов.
[1] См., в частности: Болдвин Ж.М. Психология и социология.
[2] Болдвин Ж.М.Социальная и моральная интерпретация умственного развития./ Пер. на фр. Дюпра. С. 51.
[3] Там же. С. 36.
[4] Там же. С. 299.
[5] Там же. С. 307.
[6] Там же. С. 55.
[7]Болдвин Ж.М. Социальная и моральная интерпретация умственного развития. Пер. на фр. Дюпра. С. 49.
[8] Там же. С. 295.
[9] Там же. С. 317.
[10] Болдвин Ж.М. Социальная и моральная интерпретация умственного развития/ Пер. на фр. Дюпра. С. 320.
[11] Там же.
[12] Syndoxique – от греч. глагола — вместе издавать закон.
[13] Болдвин Ж.М. Генетическая теория реальности/Панкальмизм/ Пер. на фр. Филиппи. Алкан, 1918. С. 48.
§ 6. Выводы
Точно так же и в отношении морали, сотрудничество — это прежде всего источник критики и индивидуализма. Это именно она, путем взаимного сравнения интимных намерений и правил, принятых каждым, подводит индивид к умению объективно судить о действиях и предписаниях другого, не исключая и взрослого. Отсюда и упадок одностороннего уважения, и преобладание индивидуального суждения. Но, следовательно, сотрудничество вытесняет вместе с моральным реализмом также и эгоцентризм и завершается интериоризацией правил. На место морали чистого долга приходит новая мораль. Гетерономия уступает место сознанию добра, автономия которого вытекает из принятия норм обоюдности. На смену повиновению приходит понятие справедливости и взаимной услуги, которые и становятся источником всех обязанностей, ранее навязывавшихся сознанию в качестве недоступных пониманию императивов. Короче говоря, в моральном плане сотрудничество приводит к трансформациям, строго параллельным тем трансформациям, о наличии которых в интеллектуальной сфере мы только что говорили.
Есть ли необходимость говорить о педагогических выводах, которые можно было бы сделать на основании изложенного? Если бы педагогика надеялась быть приложением, просто выведенным из нашего анализа психологии ребенка, она была бы бесполезна. Полученные нами результаты говорят как против метода авторитета, так и против чисто индивидуалистических методов. Абсурдно и даже аморально (как мы уже говорили в связи с анализом теории Дюркгейма) стремиться внушить ребенку совершенно готовую дисциплину, тогда как социальная жизнь детей между собой достаточно развита, чтобы породить дисциплину, бесконечно более близкую к тому внутреннему подчинению, которое свойственно морали взрослого. С другой стороны, бессмысленно претендовать на то, чтобы трансформировать мышление ребенка извне, в то время как его потребность в активном исследовании и сотрудничестве достаточны для того, чтобы обеспечить нормальное интеллектуальное развитие. Взрослый, в этих двух планах (и моральном и рациональном) должен, следовательно, быть не столько учителем, сколько человеком, сотрудничающим с ребенком. Но для того, чтобы обеспечить прогресс сознания и интеллекта, было бы неосторожно полагаться на биологическую «природу»: всякая моральная норма, как и всякая логика, является продуктом сотрудничества. Создадим в школе такую среду, чтобы индивидуальное экспериментирование ребенка, с одной стороны, и коллективная жизнь, с другой, перекликались друг с другом и друг друга уравновешивали.
Итак, если бы нас попросили выбрать из всей совокупности современных педагогических систем те системы, которые более всего соответствуют полученным нами психологическим результатам, мы стали бы стремиться прежде всего ориентироваться на то, что называют «работой группами» и на «самоуправление»[1]. Метод работы по группам, выдвигаемый Девью, Сандерсоном, Кузинэ и большинством инициаторов «активной школы» , состоит в том, чтобы дать ребенку возможность искать решение поставленной перед ним задачи сообща (или организованными заранее «бригадами», или просто спонтанно возникающими группами детей).
Традиционная школа, идеал которой мало-помалу начинает сводиться к тому, чтобы готовить скорее к экзаменам и конкурсам, чем к самой жизни, замыкает ребенка в строго индивидуальной работе: слушает весь класс, но свои задания каждый выполняет сам по себе. Этот способ, который в значительно большей степени, чем семья, способствует усилению спонтанного эгоцентризма ребенка, противоречит, по нашему мнению, наиболее глубинным требованиям интеллектуального и морального развития. Именно против такого положения вещей и выступает метод работы группами. При использовании этого метода сотрудничество, по существу, возводится в ранг существенного фактора интеллектуального прогресса. Это новшество, само собой разумеется, имеет ценность только в той мере, в какой ребенку предоставлена инициатива в ведении его работы. Будучи дополнением индивидуальной «деятельности» (в противоположность пассивным повторениям, характерным для книжного метода), социальная жизнь могла бы иметь смысл в школьной жизни только при условии обновления самого образования.
Что касается самоуправления, оно хорошо известно по великолепным книгам М. Ф.У. Ферстера (указанное сочинение) и М.А. Феррьер[2], поэтому нет никакой необходимости напоминать его принципы.
В частности, М.А. Феррьер, очень точно и с той горячей убежденностью, которая типична для всех его педагогических произведений, дает точное описание различных видов детского самоуправления.
При чтении его работы мы чувствуем, что рождается одновременно и надежда на то, что анализируемые им эксперименты когда-нибудь получат широкое распространение, и удовлетворение при обнаружении в этих свойственных детским сообществам принципах тех моментов, которые нам известны вследствие психо-социологического изучения моральной жизни. Что касается Ферстера, его моральная педагогика, по нашему мнению, слишком пронизана культом авторитета или одностороннего уважения и слишком привержена идее искупительной санкции. Однако педагогика — это отнюдь не простое приложение к психологическому знанию. Даже если отвлекаться от воспитательных целей и иметь в виду технические приемы, то только опыт, а отнюдь не дедукция, может показать нам, имеют ли реальную ценность такие приемы воспитания, как метод работы по группам или метод самоуправления. В самом деле, одно дело — прийти к выводу, что сотрудничество в игре или спонтанная социальная жизнь детей ведет к определенным результатам в области морали. И совсем другое дело — декларировать, что это сотрудничество может быть распространено в качестве воспитательного приема в педагогике. В этом последнем вопросе компетентна только экспериментальная педагогика. Педагогический опыт (естественно, при условии контроля научными методами), несомненно, значительно более инструктивен для психологии, чем все эксперименты в лаборатории. И в этом отношении экспериментальную педагогику можно было бы включить в комплекс психосоциологических наук. Но жанр эксперимента, включающий такого рода исследование, может быть создан только воспитателями или объединением учителей-практиков и ученых-психологов, занимающихся школьной психологией. Поэтому не в наших возможностях вывести отсюда какие бы то ни было результаты.
[1] По этому вопросу мы позволим себе отослать читателя к нашему докладу по приемам морального воспитания, сделанному на V Международном конгрессе морального воспитания в Париже в 1930 г.
2 ФеррьерМ.А. Самостоятельность школьника// Сб. Педагогические новости.
[2] Феррьер М.А. Самостоятельность школьника// Сб. Педагогические новости.